— Побереги сотню, — сказал я. — Пригодится. А я на деньги не спорю.

И пошел через ворота.

За спиной помолчали, потом кто-то хихикнул. Витек догнал меня и горячо зашептал, что против Черкаса ставить было нельзя, но если по-тихому, то он бы помог, вошел бы в долю, и Пашка вот свидетель. Рыжий шел с другой стороны и молча сопел.

Когда мы расстались на перекрестке, дальше я пошел, считая в уме. И выходило вот что.

Триста шесть баллов — Ромкин потолок, и никто в этой школе, включая Клавдию Петровну, не ждал от него ничего другого. Мне же нужно было… сколько? Для института хватило бы четырехсот, думаю. Значит, к тому и надо стремиться.

Удивительно, но желание такое возникло не из стремления к лучшему будущему, я пока еще не настолько освоился в этом теле и мире, а из-за Черкасова. Хотелось поставить его на место.

Что касается его сотки…

Я мог бы поставить пятнадцать буфетных копеек, выданных матерью, которые так и пролежали в кармане без дела, потому что вспомнил про еду уже за воротами. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра и можно было начать работать.

Ну ладно, сказал я себе. Поиграем.

С тем и дошел. Дома я пообедал, отчитался матери, что консультация прошла нормально — это даже не было враньем, — и заперся в комнате. На стол легло все хозяйство Ромы: учебники, задачники, тетради за два года. Разложив их по предметам, я пошел по порядку.

Математика. Тут все стало ясно еще в кабинете номер двенадцать: пять лет школьной программы, из которых у меня в голове осталось от силы полтора. За пять ночей поднять это честным трудом нельзя. Просто физически невозможно.

Физика. Тут я полистал задачник и повеселел: это была сфера моей работы. Законы никуда не делись, они и в этом мире держали мосты и краны. Требовалось только вспомнить школьный язык, на котором про них положено писать.

Сочинение и русский… Так, ну это терпимо, потому что писать я умел, все-таки полжизни строчил отчеты, докладные и объяснительные. Да и начитанность у меня была своя, взрослая.

История. Это я оставил напоследок, как самое сомнительное, и не зря. Первая половина учебника читалась как родная — все те же войны, те же даты. Тут все сходилось.

Вот только потом даты начинали плыть: году в восемьдесят третьем страна сворачивала на дорогу, которой я не помнил. Сворачивала сначала полегоньку, проселками, а в девяносто первом уходила в поля совсем. Референдум. Еще референдум. Какая-то коронация в девяносто третьем, фонд, программа, «восточный сдвиг» — страница за страницей шла история страны, в которой я не жил ни дня. Любой местный знал все это как само собой разумеющееся. Я же смотрел в эти страницы, как в чужой разговорник: вроде буквы наши, а жизнь не моя. Учить это предстояло не как историю, а как легенду — слово из шпионских романов подвернулось само.

Отодвинув учебник, я подвел итог. Пять предметов. Ночей до субботы — по пальцам пересчитать. Один предмет я вытяну сам, полтора — с натяжкой, а математика и история лежали за пределами любых «постараемся». Без чуда объект в срок не сдавался.

За ужином я старался быть Ромой. Мать подкладывала мне котлеты и рассказывала про свое отделение: у них лежал дед, который сбежал курить через окно — с первого этажа, но все равно герой. Отец пришел с разгрузки, поел молча, послушал про деда, сказал «дожили» и ушел к телевизору. Тася сидела со своей книгой, но читалось ей сегодня, по-моему, плоховато: карандаш так и проторчал весь ужин за ухом без дела.

— Ты чего смурной? — спросила мать, собирая тарелки. — Устал? Не сиди сегодня допоздна.

— Не буду, — пообещал я.

Это было первое обещание за день, которое я беззастенчиво собирался нарушить, причем с размахом.

Дождавшись, пока в квартире стихнет, и закрыв за собой дверь, я сел перед разложенным на столе бедствием. Чудо у меня было.

Впрочем, я посидел еще немного, честно оттягивая решение. Сопротивлялось во мне что-то простое, из детства: списывать — западло.

Забавно, что сорокапятилетний мужик, торговавшийся с поставщиками без всякого стыда, уперся в правило с последней парты. Но тут была и иная сторона. Если я провалюсь, расплачиваться будут не абстрактные баллы, а конкретная женщина, которая верит, что сын у нее живой.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух.

После чего сформулировал запрос системе: «Средства подготовки к Единому испытанию».

Серое окно сразу развернулось, будто дежурило под дверью.

По запросу доступна позиция: Карта Испытания.

Состав: перечень тем, статистическая модель вариантов, эталоны оформления решений.

«Готовые ответы», — уточнил я на всякий случай.

Готовые решения и ответы не предоставляются.

Предоставляется инструмент.

Результат обеспечивает пользователь.

Вот так. Инструмент, а не результат. Я поймал себя на неожиданном чувстве: формулировка мне понравилась. С системой, которая продает лопату, а копать заставляет самостоятельно, у меня было о чем разговаривать.

«Стоимость», — спросил я.

Доступные формы оплаты:

1. Кома, 20 часов.

2. Блокировка инженерных навыков, 38 часов, и утрата вкуса, 7 суток.

3. Сокращение срока жизни, 8 часов.

Я прочитал этот странный прайс и сразу представил картину: выпускник Гончаров двадцать часов лежит бревном, мать звонит в скорую, вся легенда летит в мусор. Первый вариант не годился. Третья позиция была короче всех и совершенно мне не нравилась. Восемь часов жизни — это звучало почти безобидно, подумаешь, одна ночь. Но крался в этом какой-то подвох, а рисковать не хотелось.

«А в рассрочку? — спросил я, торгуясь скорее по привычке. — Блокировку частями, по десять часов».

Не допускается амортизация носителя.

Я хмыкнул. Носителя. Переводили этот прайс, судя по всему, с какого-то очень канцелярского языка, и местами перевод хромал: слово «носитель» явно приехало из инструкции к магнитофону. Система вообще любила слова, которые сидели во фразе как пиджак с чужого плеча, — «жилплощадь освобождена» я ей тоже пока не забыл. И вернулся к делу.

Оставалась вторая позиция. Тридцать восемь часов без профессии и неделя без вкуса. Вкус — ладно: есть в такую неделю мне все равно было некогда. Над первой половиной я просидел дольше, чем над всем прайсом. Тело мне выдали чужое, город чужой, даже семья пока шла по документам. Целиком через перерождение я перенес только свою профессию. И система ткнула пальцем ровно в нее: сдайте в залог единственное свое, гражданин, получите ссуду.

Так… На этой неделе инженерка нужна мне для одной физики, а физика по расписанию стояла четвертой, за математикой. Надеюсь, тридцать восемь часов можно прожить на школьной арифметике.

«Форма оплаты два», — сказал я.

Позиция: Карта Испытания.

Оплата: блокировка инженерных навыков, 38 часов; утрата вкуса, 7 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.

Я посмотрел на слово «немедленно» и подтвердил — тем же способом, каким когда-то нажал «Да» под водой: не рукой, а всем собой.

Покупка совершена.

Материалы предоставлены.

Благодарим за использование сервиса.

Окно свернулось. Я сидел и прислушивался к себе, ожидая чего-нибудь: звона в ушах, горечи во рту, тоски. Ничего не происходило. Только за окном возился в тополе воробей, а на кухне мать готовила на завтра, и еще минуту назад оттуда тянуло жареным луком. Сейчас с таким же успехом могло пахнуть газетой.