— На буфет. И после консультации сразу домой, слышишь? Нечего шататься.

— Слышу, — сказал я.

— Он слышит. — Она поправила мне воротник, потому что не поправить не могла. — Иди уже, слышащий.

Тася выскользнула из квартиры раньше меня, я только и увидел хвост и портфель.

До школы я дошел сам, дорогу уже знал.

У ворот толпился народ, а я до них так и не добрался: меня притормозила доска объявлений перед крыльцом. Там, за стеклом, между графиком дежурств и приказом о летней практике, висел отпечатанный на машинке лист: «Результаты пробного испытания. 11-е классы».

Я стал читать сверху: «Ясенева К. — 471». Дальше шли неизвестные мне фамилии с четыреста двадцатью и четыреста десятью баллами, а ближе к тремстам пятидесяти фамилии уже стояли плотно, впритык друг другу. Примерно там же, насколько я понял, кончались люди, которых в этой школе воспринимали всерьез.

Свою фамилию я отыскал в нижней трети: «Гончаров Р. — 306», сразу после «Савченко В. — 309».

Так-так… Бывший Ромка набрал триста шесть из пятисот. Я прикинул, что к чему. По-нашему выходила тройка, да и та с натяжкой. Теперь я понимал, почему мать Ромки ничего особенного от сына не ждала в этом Испытании.

— Чего застыл, Гончар? Не можешь свою фамилию найти? Внизу ищи!

Рыжий с портфелем через плечо как из-под земли вырос. Велосипеда при нем сегодня не было, и оттого он казался ниже и спокойнее.

— Да нашел уже… — хмыкнул я. — Стою перевариваю.

— Ну-ну. — Он заглянул в список, нашел там что-то свое, крякнул и потерял к доске интерес. — Пошли, а то у Клавдии опять глаз дергаться будет.

У крыльца нас перехватили двое. Одного, длинного и сутулого, с челкой на глазах, я видел впервые. Второго, коренастого, с косым чубом и глазами человека, который всегда что-то продает, тоже, но он на этот счет имел другое мнение.

— Гончаров, — вполголоса сказал коренастый, оттеснив меня плечом от потока. — Ну чего? Как договаривались, да?

Я внимательно посмотрел на него. В той жизни ко мне так подходили снабженцы, когда хотели получить подпись задним числом. О чем договаривался с ним Рома, я понятия не имел и узнать не мог, зато прекрасно понимал этот жанр: сейчас главное было не сказать ни «да», ни «нет».

— Все в силе, — сказал я. — Детали потом.

— Детали потом, — со значением повторил коренастый и сделал длинному какой-то знак бровями. — Ну, ты понял. Витек своих не забывает.

И они втянулись в толпу. Я остался с ценным знанием, что коренастого зовут Витек, что я ему что-то обещал и своих он не забывает. С учетом того, что «своим» у него числился теперь я, звучало это как угроза.

В двенадцатом кабинете пахло мелом и мастикой, а народу набилось полторы нормы: консультацию по математике давали общую для всех, кто шел на Испытание.

Свой класс я вычислял по косвенным признакам: кто кивнул, кто подвинулся. Рыжий уверенно упал за последнюю парту у окна и хлопнул ладонью по соседнему стулу, из чего следовало, что место Ромы — здесь. Задняя парта. Я не удивился.

Клавдия Петровна оказалась сухонькой, седой и подвижной женщиной с очками на цепочке. Меня она отыскала взглядом сразу, как только вошла, и очки при этом опустила.

— Пришел, Гончаров? Живот прошел?

— Прошел, Клавдия Петровна.

— Быстро он у тебя… — фыркнула она, после чего подержала меня на прицеле еще секунду. — В субботу разбирали планиметрию. Возьмешь конспект у Савченко, раз здоровье у тебя такое… подвижное. Садись.

Я сел. Рыжий рядом делал вид, что его тут нет, и получалось у него, надо сказать, мастерски: годы тренировок.

— Пробник разобрали не все, — сказала Клавдия Петровна классу. — Ясенева, к доске. Четырнадцатое, с параметром.

Из-за первой парты у стены поднялась девушка, которую я до этого не заметил. Темная коса, простое лицо, никаких бантиков. Она уверенно прошла к доске и по-хозяйски взяла мел.

Решала Ясенева молча, а Клавдия Петровна так же молча кивала.

— Видел? — с уважением шепнул рыжий и наклонился ко мне. — Она четыреста семьдесят один балл набрала на пробнике! Ее уже в Новосибирск зовут, в Политех. А мне бы триста набрать, я в мореходку хочу, там выше не спрашивают.

— Наберешь, — сказал я.

— Если списать дадут, — поправил он и с чистой совестью вернулся к своему занятию. Он выводил на последней странице тетради якорь.

Класс переписывал решение с доски. Я тоже смотрел туда, и мне становилось нехорошо.

Да, задачу с параметром я понимал. Но в том и беда, что понимал я ее, как пенсионер — футбол по телевизору: вижу, что игра хорошая, а сам на поле выйду — упаду на первом же рывке. Производные я помнил через два на третье. Тригонометрию — обрывками: «синус на косинус», дальше туман. В той жизни я считал всерьез и много, но уже давно за меня это делали программы, а руками я проверял порядок величин. Здесь такой способ не годился, потому что требовалось взять и решить, на бланке, ручкой, по шагам, и оформить все как положено, а в этом я тоже ничего не смыслил.

Ясенева дописала, положила мел и пошла на место. По дороге окинула взглядом класс, мазнув равнодушным взглядом по задней парте.

Меня это, к собственному удивлению, задело. Не за себя, мне-то что, я в этой школе без году неделя. За Рому. Парень просидел тут одиннадцать лет, но оставался для всех, кроме Рыжего, пустым местом.

После перемены Клавдия Петровна объявила классный час, и вот он оказался полезнее консультации.

— Порядок Испытания, — сказала она и постучала указкой по доске, где висел плакат с гербом. — Слушаем все, включая тех, кто уже все знает. Испытание проводится по пяти предметам, по каждому максимальное число баллов равняется ста. То, сколько вы наберете, определит в вашей жизни все: вузы, распределение, стипендию. В конкурс идут только баллы Испытания. Аттестат подтверждает, что школу вы окончили, но оценки в нем на поступление не влияют. Апелляция — в трехдневный срок. Теперь то, о чем спрашивают родители. Результаты Испытания публикуются под индивидуальными кодами — фамилий, школ и классов в списках нет. Код знаете вы, школа и комиссия. Пробники — наше внутреннее дело. Захотите кричать о себе на весь город — кричите, закон вам это разрешает. Но вот СМИ на это права не имеют.

— А почему так? — спросили с первых парт.

— Потому что вам всего по семнадцать лет, — сказала Клавдия Петровна с интонацией человека, который объясняет это каждый год. — Чтобы никакая контора не выкупила вас на корню, пока не поумнели. Испытание выявляет умных, а государство бережет дураков, понятно? Это называется заботой.

Класс посмеялся, но мне было не смешно, потому что не все сказанное оказалось понятно.

Из школы мы выходили втроем — я, Рыжий и Витек, который по дороге успел взять с меня еще одно неопределенное обещание. У ворот нас ждали.

Парень в белой рубашке стоял, привалившись к столбу, и двое его вчерашних корешей скучали рядом.

— Гончаров! — Черкасов оттолкнулся от столба и загородил дорогу. Говорил он явно не мне, а на публику, и народ начал подтягиваться: человек десять из нашего и параллельного. — Слушай, тут слух ходит, что ты в институт собрался, да? Или врут?

— А если и собрался, тебе-то что? — спокойно поинтересовался я.

— Слыхали? — Черкасов обвел зрителей широким жестом. — Гончар собрался в институт! Ну точно кретин! Ты свои баллы на пробнике видел, чучело? Ставлю сотню, что больше трехсот двадцати не наберет! Тимур, зафиксируй.

Крепкий парень рядом с ним — Тимур, стало быть, — достал записную книжку и деловито спросил:

— Кто против? Гончар, поставишь?

Народ вокруг рассмеялся. Витек рядом со мной мучился, я видел: сотня есть сотня, где такие деньги взять, но и дружба есть дружба.

А вот Рыжий не мучился. Просто засопел и с кулаками полез вперед, но я придержал его за плечо.

— Ну? — Черкасов ждал, наклонив голову. По всей вероятности, ему нужно было, чтобы я испугался или полез в бутылку, годился любой вариант.