– Убери, Боря… – сказал я. – Мне твои деньги не нужны, я сразу сказал. Хочешь закрыть долг по‑настоящему – переведи их в детский дом. Любой, хоть здешний, хоть столичный. И мы в расчете.
И тут он взорвался. Рванув с пачки резинку, Боря швырнул ее мне в грудь, и купюры разлетелись веером, осыпаясь на асфальт под ногами.
– Сам переведешь, Гончаров! Я тебе не нанимался поручения исполнять! Долг отдан, а куда ты его денешь – уже не мое дело!
Порыв ветра подхватил банкноты и потащил по двору, под ноги толпе.
– Деньги! Ловите! – охнула Оксана, и все кинулись собирать.
Капец. Стоять столбом посреди всего этого было глупее некуда, и я полез за ближайшей бумажкой под скамейку.
Ловить улетающее богатство кинулись не только наши. Нина Ланская перехватила две купюры прямо в воздухе, у клумбы приседал за пятерками Юсупов, а еще двое столичных, которых я знал только в лицо, снимали бумажки с куста. Подошел и Вяземский. Подняв десятку у ступеней, он разгладил ее о рукав и молча положил в общую стопку. Боря стоял посреди двора, смотря на все это, и постепенно делался белее собственной рубашки. А потом развернулся и ушел в корпус, ни на кого не глядя.
На шум вышел Корнеев и застыл на крыльце, глядя, как половина двора гоняется за деньгами.
– Это что у вас тут делается? – Он поймал у ботинка пятерку, поднял и посмотрел на нее с явным недоверием. – Откуда во дворе деньги, молодые люди?
– Долгоруков вернул Гончарову теннисный долг, – доложил Гридин. – Четыреста восемьдесят пять рублей. С размахом вернул, Арсений Валентинович, видите? Осыпал всех деньгами, е‑мое.
– Сколько‑сколько⁈ – ошалел Корнеев, после чего посмотрел на меня и покачал головой. – Ну, столица… Собирайте все до банкноты! Позорище, устроили тут балаган.
Собрав все купюры, деньги принесли мне, и я стоял с этой растрепанной пачкой, как дурак на паперти. Носить с собой чужие почти полтыщи рублей не хотелось совершенно.
– Арсений Валентинович, можно их вам сдать? – попросил я. – До утра. Мне бы их на самом деле перевести в детский дом. Это Бори Долгорукова деньги вообще‑то.
– Так Долгорукова или твои? Что вы мне тут голову морочите?
– Деньги его, но он отдал их мне в счет долга. Считает, что проиграл. Я так не считаю, поэтому хочу перевести деньги в детский дом. Мне они не нужны.
– Вот, значит, как… – внимательно посмотрел на меня и вздохнул Корнеев. – Ладно, Гончаров, это можно. Пересчитаем и составим акт, а утром сходим на почту вместе. Адрес детского дома я подберу.
Пересчитали при всех. Корнеев убрал пачку во внутренний карман, выдал мне расписку, и я услышал, как за спиной Нина объясняет своим:
– … дурачков слушайте поменьше. Было так. Ставку не Гончаров предложил, а сам Боря, никто за язык не тянул. Я была рядом и все слышала.
– Некрасиво Борис сегодня выступил, – сказал Вяземский, задержавшись рядом, когда столичные уже уходили.
– Только сегодня? – поднял я бровь.
– Хм… – проигнорировал он мой вопрос. – А ты опасный человек, Гончаров… Никого ни к чему не принуждал, а вышло все по‑твоему. Далеко пойдешь.
Он кивнул и ушел к своим. А я остался с ощущением, что последнего слова Вяземский еще не сказал.
– А Борька‑то дурак все‑таки, – вздохнул рядом Гриша. – Столько денег – и по ветру. В прямом смысле.
Закончив с ликбезом среди столичных о предмете вчерашнего спора, Ланская подошла ко мне, вытащила из кармана куртки карандаш и сложенный вчетверо листок.
– Ведомости повесили, Роман, – напомнила она. – С тебя температурная часть.
Долги в этот вечер отдавали все, так что отпираться было бы неприлично. Я пристроил листок на перила крыльца и записал начало: скорость удвоилась – значит, удвоилась константа, а отношение констант связано с двумя температурами, сюда подставляются обратные, обязательно в кельвинах. На этом месте Нина отобрала у меня карандаш.
– Дальше сама.
С полминуты она молча писала, потом подняла глаза:
– Пятьдесят три?
– Без малого. Видишь, тебе не знаний не хватило, а пяти минут времени.
– Десяти, – честно поправила Нина, убирая листок в карман. – Спасибо, Роман…
Расходиться после такого вечера никто не собирался, в крови кипел адреналин, после всех событий и волнений о сне и речи не шло. Ребята заняли скамейки во дворе и до самого отбоя болтали, гадая, каким будет награждение. Уральцы по‑свойски сидели с нами.
– А вдруг государь каждому руку пожмет? – мечтала Оксана. – Я тогда неделю ее мыть не буду!
– Всем не пожмет, нас тысяча, – рассудил Ковальчук. – Лауреатам – обязательно, стипендиатам – как выйдет.
– Значит, из нас только Ромке, Кире и Вадику, – вздохнула Оксана. – А нам, получается, только хлопать остается.
– Ты только про Борин долг при государе не вздумай шутить, – предупредил Кац. – Говорят, Николай Третий игры на деньги терпеть не может, а тех, кто ставит, держит за людей ненадежных.
– Больно надо, Яша, – отмахнулся я. – Я о тех деньгах и без государя забыть хочу.
– Слушай, Ром, а давай ты потом руку мыть не будешь, – попросила меня Аня Лемешко. – А мы за нее подержимся.
– Не буду, – пообещал я. – Еще и в пакет заверну, чтобы не выветрилось. А на восьмой день начну билеты продавать.
Все рассмеялись, а Гришка вздохнул:
– Мне бы на сцене не споткнуться, – тоскливо протянул он. – Я в этом костюме как в доспехах, неудобно – просто ужас. Дураком себя чувствую.
– Ну споткнешься и споткнешься, чего переживать, Гриш, – сказала Кира. – Все равно никто не узнает, разве что вся страна по телевизору увидит.
Поддержала, называется! Гриша нервно рассмеялся и, кажется, начал волноваться еще сильнее. Но хватило его на пять минут, а потом заболтался, успокоился и забыл и о телевидении, и о костюме, потому что в такой славной компании волноваться о мелочах просто глупо.
Разошлись по отбою. Больше окно системы за весь вечер не появлялось, и спал я как убитый.
А шестого августа система разбудила меня ровно в восемь – мы с Гридиным решили выспаться, раз никуда спешить с утра не надо.
Обязательное задание № 1.
Наименование: представление.
Условие: до 17:00 пройти практическую проверку правил обращения к государю и членам императорского дома.
Проверяющий: участник подтверждения, обладающий практическим знанием дворцового протокола.
Порядок: обратиться к проверяющему лично. Вознаграждение за помощь в любой форме запрещено.
Награда за выполнение: отсутствует.
При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.
Я хмыкнул. Ждал, что погонит бить стекла или стоять на одной ноге весь день, ну мало ли, система та еще садистка, на крайний случай бегать или зубрить что‑то отправит, а она начала с этикета. Хотя какой там этикет – с издевки она начала. Столичных в студгородке хватало, но одно дело деньги, и совсем другое – двор: из всех, кого я тут знал, в таких кругах вращалась только одна семья – Вяземские. Костя сам как‑то обмолвился после открытия, что великую княжну зовет просто Женькой. Вот к нему и идти. К тому самому человеку, у которого я вчера отобрал первое место.
Ну спасибо, удружила. Ладно, до пяти время есть, что‑нибудь придумаю, а сначала ярмарка.
После завтрака мы с Корнеевым, как договаривались, зашли на почту студгородка. Очередь состояла из нас двоих, так что я быстро отправил четыреста восемьдесят пять рублей в детский дом номер шесть города Новосибирска – адрес Корнеев выписал еще с вечера – и убрал квитанцию во внутренний карман.
– Квитанцию берегите, Гончаров, – сказал Корнеев, пряча свою копию расписки. – Не для отчета, а для себя. Такие бумажки потом приятно находить.
Я кивнул, хотя отчитываться квитанцией ни перед кем не собирался, ведь кому надо было, те все видели вчера сами.
К открытию ярмарки мы успели минута в минуту. Выставочный павильон гудел, как наш порт в разгар навигации. Шесть десятков стендов, флажки, макеты, у входа камеры «Первого экрана» и очередь за серыми ламинированными книжками с личным кодом на обложке. В прошлой жизни такое называли ярмаркой вакансий, только там суетились соискатели, а здесь охотились на нас. Значит, ничего не подписывать и на все подряд не вестись.
