— Ты всем помогаешь, — сказал он, когда они вышли на более широкую улицу.

— Почти.

— Даже тем, кто шепчется за спиной?

— Больные шепчутся меньше.

Он хотел ответить, но не успел.

Откуда-то справа, от просторного двора с новой резной оградой, послышались быстрые шаги. На дорогу почти выбежал молодой человек лет двадцати пяти — хорошо одетый, в светлой рубахе тонкого полотна, в сапогах мягкой кожи, с серебряной пряжкой на поясе. Волосы у него были аккуратно подстрижены, пальцы — слишком чистые для сельской работы, а лицо красивое, но сейчас раздражённо перекошенное.

Увидев Зорю, он сперва просиял, потом заметил Яра — и лицо его тут же изменилось.

— Зоряна! — воскликнул он. — Наконец-то. Я уже второй день ищу случая с тобой поговорить... — Он осёкся, глядя на Яра. — А это ещё кто?

Зоря остановилась.

— Доброе утро, Мирон.

Яр молча перевёл взгляд на молодого человека.

Мирон, видно, был из местных богачей: сын старосты, купца или зажиточного хозяина — один из тех, кто с детства не знает настоящего отказа и потому всякое неудобство принимает как личное оскорбление.

Он оглядел Яра с ног до головы так, будто увидел у Зори на поводке волка.

— Ты ходишь по деревне... с ним? — спросил он почти неверяще.

— Хожу, — спокойно ответила Зоря.

— С этим? — Мирон понизил голос, но возмущение только выросло. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Кто он вообще такой?

— Человек, — сказала Зоря.

Мирон нервно усмехнулся.

— Да ну? По виду — зверь зверем.

Яр медленно повернул к нему голову.

В воздухе что-то натянулось.

Зоря это почувствовала сразу. Чуть шагнула вперёд, незаметно, но так, чтобы оказаться между ними хоть краем плеча.

— Мирон, — сказала она ровнее, — следи за языком.

— А я что? Я правду говорю! — вспыхнул тот. — По всей деревне уже судачат: ведьма привела в дом невесть кого, страшилище какое-то, дикаря, а теперь ещё и по улицам с ним ходит! Тебе самой не совестно?

— Нет, — ответила Зоря.

— Тебе бы о репутации подумать! Ты молодая девушка!

— Это я заметила.

— И ты... — Мирон запнулся от бессилия. — Ты якшаешься с таким зверем!

Последнее слово прозвучало слишком громко.

На улице стало тише. Кто-то у колодца обернулся. Две бабы замерли с вёдрами. Даже кузнец у дальнего двора, кажется, перестал стучать.

Яр сделал шаг вперёд.

Всего один.

Но Мирон побледнел.

Не оттого, что Яр поднял руку или оскалился. Нет. Хуже. Он просто подошёл ближе и посмотрел на него сверху вниз тем спокойным, тяжёлым взглядом, от которого человеку сразу вспоминаются все грехи, даже если до этого он считал себя смелым.

— Повтори, — тихо сказал Яр.

Мирон сглотнул, но гордость, воспитанная достатком и безнаказанностью, удержала его на месте.

— А что? — выпалил он. — Разве не так? Посмотри на себя!

— Я и смотрю.

— Ты... ты при ней ходишь, будто имеешь право! А она — не для таких, как ты!

Зоря резко повернулась к Мирону.

— А для каких, Мирон? — спросила она холодно.

Он растерялся.

— Я не о том...

— Нет, именно о том. Так для каких? Для богатых? Для чистеньких? Для тех, у кого пояс серебром блестит? Для тех, кто считает, будто может указывать мне, с кем говорить и рядом с кем идти?

— Я о тебе забочусь!

— Нет. Ты заботишься о том, как тебе удобно меня видеть.

Мирон вспыхнул ещё сильнее.

— Да я с детства к тебе по-доброму! Я сколько раз звал тебя к нам в дом! Мать моя говорила, что тебе бы не мешало нормальную жизнь...

— Нормальную? — переспросила Зоря, и голос её стал совсем тихим. — Это где меня на крыльцо зовут через задний двор, чтобы я хворь сняла, а потом за стол не сажают? Это где шепчутся, будто без меня нельзя, но со мной стыдно? Такая жизнь?

Мирон открыл рот, но слов не нашёл.

Яр стоял молча.

И чем дольше он молчал, тем явственнее было: если Зоря сейчас не удержит этот разговор в словах, дальше уже будет не словами.

Мирон, не умея вовремя остановиться, вдруг вскинул подбородок и сказал:

— Как хочешь. Только потом не жалуйся, если этот твой зверь однажды покажет клыки.

Тут Яр действительно шагнул ещё ближе.

Но Зоря перехватила его за запястье.

Просто коснулась.

Не сильно.

И всё же он остановился.

Мирон это заметил. На лице его мелькнуло что-то вроде ревнивого изумления.

— Так он у тебя и вправду на привязи? — выдохнул он. — Да ты...

— Довольно, — сказала Зоря.

Теперь в её голосе было то, от чего начинали коситься даже самые смелые деревенские бабы и отворачивались самые упрямые мужики. Не крик. Не угроза. Холод.

— Ты перейдёшь улицу, Мирон. Сейчас. И забудешь, что вздумал учить меня, кого мне держать рядом.

Он побледнел уже не от Яра.

— Зоряна...

— Сейчас.

Несколько секунд он стоял, сжимая и разжимая пальцы. Потом бросил на Яра ненавидящий взгляд, на Зорю — обиженный, почти детский, и всё-таки отступил.

— Ты ещё пожалеешь, — пробормотал он.

— Иди, — устало сказала она.

Мирон развернулся и ушёл слишком быстрым шагом для человека, который хочет казаться спокойным.

Тишина на улице понемногу растаяла. Бабы у колодца вновь зашевелились, кто-то что-то шепнул, кузнец снова ударил по железу. Жизнь будто вернулась на место, только воздух ещё оставался натянутым.

Зоря отпустила запястье Яра.

— Не надо было, — сказал он.

— Чего именно?

— Останавливать меня.

— Надо было.

— Почему?

Она повернулась к нему.

Солнце лежало у неё на щеке, в косе запутался тонкий золотой волосок, а в глазах ещё не остыли холод и досада.

— Потому что он дурак, — сказала она. — А дураков на всех не напасёшься. Если ты начнёшь их бить, у нас времени на лечение не останется.

Яр фыркнул.

Это прозвучало почти как смех.

Зоря взглянула на него пристальнее.

— Ты и правда хотел его ударить?

— Нет.

— Врёшь.

— Может быть.

Она покачала головой.

— Вот потому и остановила.

Они пошли дальше по улице.

Некоторое время молчали. Потом Яр низко, почти нехотя спросил:

— Он за тобой ухаживает?

Зоря покосилась на него.

— А тебе что?

— Ничего.

— Тогда и не спрашивай.

Он мрачно посмотрел вперёд.

— Просто любопытно.

— Ведьма с любопытством — беда для окружающих. А ты, выходит, тоже недалеко ушёл.

Он хотел съязвить, но не стал.

Через несколько шагов Зоря всё-таки ответила:

— Он не за мной ухаживает. Он за своей удобной мечтой. В ней я хорошая, тихая, благодарная и живу так, чтобы людям было спокойно. А я не такая.

— Это я уже понял.

— И что понял ещё?

Яр посмотрел на неё искоса.

— Что называть тебя девушкой, которая якшается со зверем, — глупо.

— Вот как? И почему же?

Он помолчал. Потом сказал совсем тихо:

— Потому что зверь здесь, похоже, не я.

Зоря несколько мгновений смотрела на него — и вдруг рассмеялась. Не громко, но так светло, что у него самого что-то дрогнуло внутри, совсем не к месту.

А потом она поправила сумку на плече и сказала:

— Идём, Яр. Если уж ты сегодня со мной, будешь не только людей пугать, но и корзины носить.

— Вот, значит, зачем я тебе.

— Конечно. А ты думал — для красоты?

Он хмыкнул и, не споря, забрал у неё сумку.

И это заметили все.

К вечеру вся деревня уже знала.

Не всё, разумеется, а только то, что деревня всегда узнаёт первой и охотнее всего: не правду, а её самый шумный, самый удобный для пересуда обломок.

У колодца, где с утра бабы стирали бельё и по очереди тянули воду, уже судачили вполголоса, но так, чтобы каждая слышала каждую.

— Видала? Прямо рядом шёл.— Видала.— И сумку её нёс.— Вот то-то и оно.— Смотрел-то как...— А она? Она его не гнала.— Не гнала? Да она его будто нарочно всем показывает.— Ведьма, что с неё взять.— Ведьма ведьмой, а девка молодая.— Молодая-то молодая, а ум, видно, лес унёс.