Она закончила первую отсечку и обернулась к нему.

— Потому и следы у двери. Не ломилось. Смотрело. Принюхивалось. Ищет слабое место.

— Нашло? — тихо спросил Яр.

Зоря посмотрела на него.

Потом на своё запястье.

Потом снова на него.

— Пока нет, — сказала она.

Но в голосе её самой не было полной уверенности.

Он подошёл ближе.

Настолько, что Кузьма сразу очень деликатно отвернулся к печи, сделав вид, будто изучает трещину в заслонке.

— Дай руку, — тихо сказал Яр.

— Зачем?

— Дай.

Она протянула.

Он взял её запястье осторожно, большим пальцем едва касаясь тёмного следа.

Тот отозвался холодной болью, но слабой. Терпимой.

Зато всё остальное стало совсем не терпимым.

Потому что после ночи и утра любое его прикосновение ощущалось сильнее, чем должно. Его пальцы были тёплые, уверенные. Кожа на ладони — чуть шершавая. И в том, как он держал её руку, не было суеты, не было жалости. Только внимание и та тихая близость, которая почему-то ранила сильнее любой нежности.

— Если станет хуже, скажешь, — сказал он.

Не спросил.

Потребовал так же спокойно, как она требовала от него.

У Зори дрогнули губы.

— Ты очень быстро учишься плохому.

— У лучшей наставницы.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом выдернула руку — не грубо, но резко enough, чтобы вернуть себе хоть часть внутреннего равновесия.

— Хватит, — сказала она. — Надо собираться.

И тут, будто дождавшись именно этой секунды, с улицы донёсся далёкий, рваный, животный звук.

Не вой.

Не лай.

Мычащий, надсадный крик скотины перед смертью.

Все трое замерли.

Кузьма медленно опустил лапки.

Яр повернул голову к двери.

Зоря почувствовала, как холод по спине пошёл уже не от следа и не от воды — от чистого знания: времени действительно нет.

Она быстро затянула мешочек с солью, сунула его в карман, взяла нож, перевязь, плащ.

— Всё, — сказала она. — Пошли.

Яр уже потянулся за своим поясом.

Кузьма пискнул:

— А завтрак?

Зоря и Яр одновременно посмотрели на него.

Домовой шмыгнул носом.

— Ну мало ли, — пробормотал он. — Вдруг это наш последний спокойный голод.

После слов Зори в доме стало особенно тихо. Даже Кузьма, который обычно находил возможность пожаловаться в любой обстановке, на этот раз только тяжело вздохнул и начал суетиться уже молча, как суетятся перед настоящей бедой, а не перед обычной домашней тревогой.

Зоря быстро собиралась. Она двигалась резко, но не беспорядочно: взяла сумку, проверила, на месте ли мел, нож, соль, моток нити, пузырёк с настойкой, сухие травы и свёрток с углём. На ходу она повязала волосы плотнее, накинула поверх рубахи платье, затянула пояс и уже потянулась за плащом, когда почувствовала на себе взгляд Яра.

Он стоял у лавки, уже собранный, и только поправлял ремень. После сна и внезапного пробуждения волосы у него всё ещё были растрёпаны, ворот рубахи остался неровно застёгнут, а лицо, несмотря на утреннюю серость, сохраняло остатки того тепла, которое Зоря успела увидеть совсем близко, прежде чем их поднял стук в дверь. Это раздражало её особенно сильно именно потому, что замечалось само собой.

Она строго посмотрела на него и сказала, что если он сейчас упадёт где-нибудь посреди улицы, то она даже не станет делать вид, что удивлена. Яр на это только спокойно ответил, что собирается идти рядом, а не падать. Его голос звучал тихо и ровно, но Зоря уже знала, что это значит: переубедить его не получится.

Кузьма, забравшийся на край сундука, нервно теребил край собственного передничка и ворчал, что с самого утра у него нехорошее предчувствие, а он, между прочим, очень ценит предсказуемые дни, в которых главная беда — это скисшее молоко, а не очередная нечисть. Зоря велела ему запереть дом изнутри, никому не открывать и не выпускать из головы ни одного её слова. Потом она ещё раз напомнила, что если кто-то придёт с её лицом или голосом, это ещё не значит, что это она. После этих слов Кузьма заметно побледнел, но всё же кивнул и сказал, что, если понадобится, он лучше сам залезет в печь, чем откроет кому попало.

Когда они вышли на улицу, утро уже начинало оживать, но обычной деревенской жизни в нём не было. Свет был бледный, неуютный, будто солнце ещё не решило, стоит ли вообще подниматься выше. Воздух казался сырым и тяжёлым. Деревня не шумела, как обычно в такое время, не звенела вёдрами, не перекликалась голосами. Вокруг стояла какая-то сдержанная, стиснутая тревога, и из-за этого каждый звук слышался слишком ясно: скрип ворот, далёкий лай собаки, чьё-то торопливое движение за забором.

Они не успели пройти и половины улицы, как навстречу им выбежала женщина в наспех накинутом платке. Лицо у неё было белое, глаза испуганные. Она почти не поздоровалась, только быстро и сбивчиво сказала, что у Прохора скотина падает одна за другой, а у Пелагеи в хлеву овцы бьются так, будто видят кого-то, кого люди не видят.

Зоря велела ей не подходить к хлеву самой, никого туда не пускать и ждать её. Женщина торопливо закивала и убежала, спотыкаясь о собственный подол.

Яр шёл рядом молча. Зоря чувствовала его присутствие слишком ясно. Даже не глядя на него, она улавливала, как тяжело он дышит после слишком быстрого шага, как бережёт бок, как всё равно старается держаться прямо. И ей приходилось усилием воли не начать злиться на него только за то, что он сейчас здесь, а не лежит дома, как должен был бы.

Около двора Прохора уже собрались люди. Стояли у ворот тесной группой, но внутрь почти никто не решался заходить. Когда Зоря подошла, толпа расступилась сразу, и это молчаливое движение было страшнее любых криков. Люди смотрели на неё с той смесью надежды и страха, которая всегда ложилась на ведьму тяжёлым грузом. Им хотелось, чтобы она знала ответ. Им нужно было, чтобы она знала ответ. И если бы ответа не оказалось, виноватой снова стала бы она.

Во дворе пахло навозом, сыростью и чем-то ещё, неправильным, сладковатым, почти таким же, как у речной воды под гнилой травой. У самого хлева лежал телёнок. Совсем ещё молодой, тёплый, видно, умер недавно. Глаза у него были открыты, мутные. На морде застыла белая пена. Чуть дальше, у столба, рвалась на верёвке корова, и в её движениях было что-то настолько обезумевшее, что двое мужиков не решались подойти ближе.

Зоря опустилась возле телёнка на корточки. Земля под ним была влажная и холодная. Она осторожно приложила пальцы к шее, потом ко лбу, потом подняла ладонь над грудью. Смерть уже успела осесть, но не до конца. Под ней ещё чувствовался след того, что прошло насквозь. Не болезнь. Не порча в обычном смысле. И не вода одна.

Она нахмурилась и медленно выпрямилась. Потом посмотрела не на мёртвое животное, а на землю вокруг него. След был там, но шёл он не от реки. Точнее, не только от реки. Он тянулся тонкими тёмными нитями вдоль забора, под навесом, между домом и хлевом, как будто сама тень в углу двора стала гуще и начала расползаться по земле.

Яр, заметив, куда она смотрит, тихо спросил, видит ли она это. Зоря ответила, что да, и лучше бы не видела. Прохор, стоявший рядом, услышал только тон её голоса и побледнел ещё сильнее. Он спросил, есть ли надежда спасти хоть остальных. Зоря не стала обманывать. Она сказала, что если люди будут делать всё, как велят, то шанс есть. Но это уже не просто речная дрянь. Это что-то, что научилось тянуться дальше.

После этих слов среди собравшихся прошёл ропот. Кто-то перекрестился. Кто-то шепнул, что это кара. Кто-то, наоборот, велел молчать и не каркать. Люди в беде всегда начинали искать слово, которым можно назвать ужас, чтобы он стал хоть немного понятнее.

Зоря уже собиралась велеть выносить соль и разводить огонь у ворот, когда вдруг заметила, что тёмный след у дальней стены двора словно шевельнулся. Не сильно, не на глазах у всех, а едва заметно, краем зрения. Но этого было достаточно. Она резко вскинула руку, приказывая никому не двигаться, и шагнула ближе к стене хлева.