— Идём.

Он не пошёл.

Тогда она остановилась посреди улицы, среди пыли, солнечного света и десятков любопытных глаз. Повернулась. Посмотрела прямо на него.

Ветер шевельнул край её платка.

Она ничего не сказала вслух. Лишь чуть коснулась пальцами подвески у горла — маленького узелка с полынью, зверобоем и волоском из медвежьей шкуры, хранимым ещё с материнских времён.

Слова легли беззвучно, как тень на воду.

Не приказ. Не узда.

Связь.

Тонкая, цепкая нить скользнула от неё к нему и замкнулась незримым кругом. Так быстро, что никто из простых людей ничего не заметил. Только воздух дрогнул между ними, да Яр вдруг резко вскинул голову, будто ему в грудь вошёл невидимый шип.

Его взгляд потемнел.

— Что ты сделала? — спросил он.

— Чтобы не потерялся, — ответила Зоряна.

В толпе захихикали, решив, что это шутка. Но Яр уже понял, что нет.

Он шагнул в сторону — свободно. Потом ещё. Потом рванулся прочь, будто хотел разом разорвать невидимую привязь. На третьем шаге его качнуло, словно что-то дёрнуло назад под рёбра. Он остановился, тяжело дыша, и медленно повернулся к ней.

Если бы взглядами можно было убивать, Зоряна легла бы там же, у колодца.

Но она только кивнула на дорогу.

— Идём.

На этот раз он пошёл.

По деревне они шли молча.

Солнце лилось на крыши, куры копошились в пыли, дети на завалинках смолкали, завидев их, бабы прижимали ладони к груди и провожали глазами. Никто не осмелился окликнуть Зоряну, но шёпот тянулся следом, как репейник за подолом.

— Раба купила...— Да не раба — смотри, какой страшный...— Это кто ж такой?— Не к добру...— А может, для хозяйства?— С таким хозяйством и до зимы не доживёшь...

Яр шёл на полшага позади неё, бесшумно для такого большого человека. Ни разу не заговорил, ни разу не спросил, куда она его ведёт. Но Зоряна чувствовала всей спиной его гнев, недоверие и ту настороженную силу, что не ушла даже под заклятьем.

Её дом стоял на отшибе, за последними избами, ближе к лугу и лесной кромке. Небольшой, тёплый на вид, с резными наличниками, с развешанными под стрехой пучками трав и высоким крыльцом, вытертым десятками шагов. Вокруг — огород, грядки с луком и маком, кусты смородины, сушила для кореньев, колодец с тёмной водой.

Зоряна поднялась на крыльцо, отворила дверь и только тогда обернулась.

— Заходи.

Яр остался во дворе.

Глядел на дом так, будто это была не изба, а ловушка похуже телеги работорговца.

— Я не просил меня покупать, — сказал он.

— Знаю.

— И служить тебе не стану.

— Станешь.

Он коротко, неверяще усмехнулся.

— Думаешь, если заплатила серебром и шепнула своё колдовство, я тебе уже пёс дворовый?

— Нет, — ответила Зоряна спокойно. — Пёс бы тявкал больше.

На миг он будто задохнулся от такой наглости. Потом шагнул к крыльцу — медленно, опасно.

— Сними с меня это.

— Нет.

— Я уйду.

— Не уйдёшь дальше околицы.

— Проверим?

— Уже проверил.

Это было правдой, и оба это знали.

Яр сжал зубы. На скулах заходили желваки.

Зоряна смотрела на него прямо, не прячась, не смягчая слов. Если он и ждал от неё страха или попытки задобрить его, то напрасно. Она была не мягче вербы и не глупее девки, купившей красивую беду себе в дом. В её взгляде было то, что у старых травниц и лесных баб бывает чаще, чем у княжьих воев: уверенность, за которую дорого платят.

— Слушай теперь, Яр, — сказала она. — Год служишь у меня. Помогаешь по дому, по двору, в лес со мной ходишь, коли скажу, тяжёлую работу делаешь, глупостей не творишь. Через год я сниму привязь. И если захочешь — уйдёшь.

— А если не захочу ждать год?

— Значит, будешь злиться год.

Он мрачно усмехнулся снова, но в этот раз без веселья.

— Ты, ведьма, верно, с головой не в ладу.

— Это мне часто говорят.

— Я тебе не батрак. И не холоп. И не вещь.

— Потому и даю срок, — ответила она. — Не до смерти, не навек. Год.

— С чего ты решила, что мне нужен твой срок?

Зоряна помолчала. Потом сказала тише:

— С того, что тебя привели на цепи и продавали, как скот. А я даю тебе кров, еду и выбор. Пусть не сегодня, но через год — твой собственный.

Что-то мелькнуло в его лице. Быстро, почти неуловимо. Боль? Ярость? Усталость? Она не успела разобрать.

Он отвернулся, посмотрел на лес за огородом. Долго стоял так, расправив плечи, будто мерял себя против чего-то незримого.

Потом глухо спросил:

— И если я сейчас развернусь и пойду?

— Дойдёшь до конца тропы и вернёшься. Заклятье держит.

Он резко обернулся.

— Зачем?

Вопрос был не о колдовстве. О другом.

Зоряна положила ладонь на дверной косяк, тёплый от солнца.

— Потому что я тебя выбрала, — сказала она. — А я редко ошибаюсь.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

Летний день всё так же сиял вокруг: жужжали пчёлы у смородины, на лугу звенели кузнечики, ветер шевелил травы, и мир был так ясен, так мирен, словно в нём не могло случиться ничего дурного.

Но Зоряна уже знала: с того мгновения, как она увидела его у телеги, её тихая, размеренная жизнь треснула, как лёд по весне.

Яр медленно поднялся на крыльцо.

Переступил порог, будто входил не в дом, а в судьбу, которой не просил.

Зоряна отступила, пропуская его внутрь.

— Вот и ладно, — сказала она. — Для начала помоешься. Потом поешь.

Он бросил на неё взгляд исподлобья.

— А потом?

Зоряна закрыла за ними дверь.

— А потом, Яр, — сказала она, — посмотрим, кто из нас двоих опаснее.

Внутри изба у Зори оказалась совсем не такой, какой Яр ожидал.

Не тёмной берлогой ведьмы, не логовом, где под потолком висят кости, а по углам шепчутся тени. Не было здесь ни смрада, ни затхлости, ни той липкой, чужой жути, какую он не раз чувствовал в местах, где люди играли с силой, которой не понимали.

В доме пахло хлебом.

Тёплой древесиной, сушёной мятой, зверобоем, дымом от печи, свежей водой и ещё чем-то сладковатым, вроде мёда, впитавшегося в стены за долгие годы. Солнечный свет, проникавший в маленькие оконца, ложился на чисто выскобленный стол, на лавки, на полки с глиняной посудой, на связки трав под потолком. У печи висел пучок лука, на подоконнике стояли горшки с зеленью, а в красном углу вместо богатых окладов — простой вышитый рушник и маленький пучок полыни.

Яр стоял у двери, не двигаясь.

Зоря скинула с плеч платок, аккуратно повесила его на гвоздь и, будто в дом не привела молчаливую опасную беду с рынка, а вернулась с обычной покупкой, сказала:

— Сапоги снимай. Не люблю грязь в избе.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Я тебе не муж, чтобы мне с порога командовать.

— Это хорошо, — отозвалась Зоря, ставя на стол узелки с покупками. — Мужей я не люблю ещё больше, чем грязь.

Яр мрачно посмотрел на пол, потом всё же стянул сапоги. Снял их резко, будто хотел показать, что делает это не по её воле, а исключительно из презрения к чужим дощатым полам.

Зоря покосилась на него и с трудом удержала усмешку.

— Вон там кадка, — сказала она. — Вода чистая. Умойся. Если хочешь, потом нагрею ещё.

— Сам разберусь.

— Разберись.

Она двигалась по избе спокойно, привычно, без лишней суеты. Подкинула в печь дров, поставила чугунок, достала миски, отрезала хлеб. Каждое её движение было простым, уверенным, домашним. Не ведьма из страшилок, какими пугают детей, а женщина, которая знает свой дом до последней щели и ничего не боится под собственной крышей.

Это почему-то раздражало Яра сильнее, чем её колдовство.

Он подошёл к кадке, ополоснул лицо и шею. Вода оказалась ледяной, колодезной, до ломоты свежей. Потекла по загривку, смывая дорожную пыль и липкий запах толпы. Яр выпрямился, стряхнул влагу с рук и только тогда заметил, что кто-то пристально смотрит на него снизу.