Яр подошёл ближе, но не сел.

— И что это значит для тебя?

Она пожала плечами. Зоря подумала некоторое время. а потом задумчиво ответила, подбирая слова:

— Что я знаю тьму не по рассказам. Что беру не только светлое. Что смерть для меня не чужая. Что не всё в мире надо делить на доброе и злое, если не хочешь остаться дураком.

Он смотрел на неё внимательно, будто примерял услышанное к тому, что уже знал о ней.

— А для других?

— Для других? — Она усмехнулась. — Для других это значит, что, если корова сдохла, можно шепнуть: «не иначе, Зоря со своим Чёрным богом». Очень удобно.

Яр молча походил из стороны в сторону. Потом спросил:

— Ты ему молишься?

Зоря склонила голову набок.

— А ты всегда так прямо спрашиваешь о чужих Богах?

— Не всегда.

— А сейчас?

— Сейчас хочу понять, кто ты.

На это она не ответила сразу. Подняла миску с картошкой, поставила её рядом на ступеньке, вытерла руки. Потом посмотрела на него снизу вверх — спокойно, без вызова, но и без желания смягчить.

— Я та, кто просит у Чернобога не милости, — сказала она тихо. — А силы смотреть в лицо тому, от чего другие отворачиваются. Хвори. Крови. Смерти. Ночи. Страху. Себе самой. Этого достаточно?

Яр почувствовал, как по спине медленно проходит холодок. Не от её слов даже. От того, как просто она это сказала. Как про что-то не постыдное и не страшное — просто своё. И именно эта простота пугала сильнее всего.

Но лицо его осталось спокойным.

— Более чем, — ответил он.

Зоря чуть прищурилась, будто проверяя, отшатнётся он или нет.

— Ну? — спросила она. — Теперь будешь спать у двери с ножом под рукой?

Он хмыкнул.

— Я и так сплю с ножом под рукой.

Зоря вскинула бровь и улыбнулась:

— Какая удача. Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось.

Она замерла.

— Что?..

Он посмотрел на неё долго, прямо.

— Теперь я знаю, почему ты не боишься темноты.

На этот раз она не съязвила. Только отвела взгляд на сад, где солнечные пятна дрожали на листьях, и очень тихо сказала:

— Я её не боюсь. Я просто умею с ней жить.

За домом снова закричала птица. Ветер слабо тронул траву у крыльца. Яр поднял молоток, но не ушёл сразу.

— А Чернобог... — начал он и запнулся.

Зоря подняла бровь.

— Что?

— Он всегда отвечает?

Она усмехнулась — на этот раз без злости. Даже с тенью усталой нежности к чужой осторожности.

— Да... Всегда.

Утро в доме началось с подозрительного грохота.

Яр проснулся сразу.

Не потому, что спал чутко — хотя и это тоже, — а потому, что в доме Зори любое резкое движение почти всегда означало одно из трёх: Кузьма что-то уронил, Кузьма на что-то обиделся или Кузьма решил, что утро слишком спокойное и это нужно срочно исправить.

Судя по звуку, на этот раз он совместил всё сразу.

Яр поднялся с лавки, провёл ладонью по лицу, откинул с глаз волосы и вышел в горницу.

Посреди пола лежала деревянная крышка от кадки, рядом валялась ложка, а сам Кузьма стоял у печи, уперев лапки в бока, и возмущённо смотрел на котелок, как будто именно тот первым начал.

— Что опять? — хрипло спросил Яр.

Кузьма резко обернулся.

— Опять?! — возмутился он. — Это ты сейчас с таким тоном, будто я тут нарочно по утрам создаю беспорядок.

Яр оглядел пол.

— А разве нет?

— Нет! — Домовой выпрямился ещё важнее. — Я искал сметану.

— В котелке?

— А где, по-твоему, может прятаться сметана в доме, где хозяйка травы складывает даже в кружки? Я проверял все возможные варианты.

Яр наклонился, поднял крышку и поставил к стене.

— И не нашёл.

— Нашёл, — мрачно ответил Кузьма. — Но не сметану. Сухую крапиву. И теперь я считаю, что это личное оскорбление.

Яр хмыкнул и уже хотел вернуться к умывальнику, но в этот момент в сенях послышались шаги.

Зоря вошла в избу с охапкой свежей зелени, увидела разгром, перевела взгляд на Кузьму, потом на Яра — и даже не удивилась.

— А, — только и сказала она. — Значит, живы.

— Не благодаря ему, — немедленно вставил Кузьма, ткнув лапкой в сторону Яра. — Смотрел, как я борюсь за пропитание, и не помог.

— Ты боролся с котелком, — заметил Яр.

— Не умничай. Борьба есть борьба.

Зоря положила зелень на стол.

— Кузьма, ты опять искал еду там, где её быть не должно?

— Я расширяю горизонты.

— Ты расширяешь бардак, — сказала она и, глянув на Яра, добавила: — А ты чего стоишь? Мог бы и помочь.

Он поднял бровь.

— Я помог. Поднял крышку.

Кузьма тут же вскинул лапки.

— Вот! Слышишь? Гордый. Думает, раз один раз что-то с пола поднял, так уже хозяйственный.

Зоря спрятала улыбку.

— Ну, прогресс есть.

— Это не прогресс, — буркнул Кузьма. — Это случайность.

Яр подошёл к столу, взял кружку и налил себе воды.

— Тебе просто завидно.

— Чему именно?

— Что я выше тебя и могу достать до полки без табуретки.

Кузьма замер.

Потом очень медленно прищурился.

— Ах ты лесной позор...

— Это комплимент или предъявление?

— Это начало войны.

Зоря не выдержала и фыркнула.

— Только не с утра.

— А чего он? — обиженно спросил Кузьма. — Ходит тут большой, молчит, смотрит сверху вниз, как памятник чужому неудобству.

Яр сделал глоток и с самым серьёзным видом сказал:

— Это потому, что я красивый.

Кузьма подавился воздухом. Зоря рассмеялась уже открыто.

— Всё, — сказал домовой, хватаясь за грудь. — Всё. Он испортился. Совсем. Раньше просто молчал страшно, а теперь ещё и шутит.

— Это рядом с тобой, — заметила Зоря. — Заразился.

— Не надо на меня валить, — буркнул Кузьма. — Я тонкая натура.

— Ты вредная натура, — поправила она.

— Одно другому не мешает.

Утро дальше пошло на удивление мирно.

Зоря поставила вариться картошку, нарезала хлеб, дала Кузьме кусок сыра «чтоб не умер от несправедливости», а потом вдруг, стоя у окна, сказала:

— В лес пойдём.

Яр поднял глаза от ремешка, о который правил нож.

— Зачем?

— За ягодами.

Кузьма немедленно встрепенулся.

— И за грибами!

— Нет.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз ты набрал половину поганок.

— Я брал красивые.

Зоря кивнула:

— Вот именно.

Яр отложил ремешок.

— Далеко?

— Не очень. За оврагом малина пошла, а в низине земляника есть.

Кузьма сложил лапки на животе и мечтательно закатил глаза.

— Земляника... Вот жизнь у людей. Встают, ходят, ягоды едят. А я всё в доме, всё по хозяйству, всё как проклятый.

— Ты вчера полдня спал на сундуке, — напомнила Зоря.

— Это было стратегическое восстановление сил.

Собрались быстро.

Зоря взяла две берестяные корзинки, ножик, платок потоньше и кувшин с водой. Яр сначала сказал, что одной корзины хватит, на что она только посмотрела на него так, будто разговаривает с человеком, который ни разу в жизни не видел лето. Корзин в итоге взяли две.

Кузьма, провожая их с крыльца, наставлял с важностью старшего родственника:

— Ягоды брать спелые! Зелёные не рвать! Медведям не хамить! В болото не лезть! Если найдёте малину — про меня вспомните, бессовестные!

— Обязательно забудем, — сказала Зоря.

— Жестокая женщина! Никакой благодарности!

— Ты всё равно в доме без нас полезешь по мискам.

— И что? Я, может, переживаю на голодный желудок.

Зоря улыбнулась и погладила домового по макушке, перед тем, как уйти.

Лес встретил их теплом.

Не тем душным жаром, что висит в полдень над полем, а живым, прохладным теплом тени, листьев, мха и мягкой земли. Солнце просеивалось сквозь ветви золотыми полосами, по стволам бегали блики, в траве трещали кузнечики. Пахло хвоей, черникой, сухой корой и прелыми листьями, оставшимися где-то под низом с весны.