— Мне не нужна нянька.

— Я и не нянька.

— Тогда кто?

Он посмотрел на неё долго. Так долго, что у неё внутри болезненно сжалось всё сразу.

— Тот, кто не хочет снова видеть твою кровь на своих руках, — сказал Яр тихо. — И не хочет, чтобы ты видела мою.

У Зори перехватило дыхание. Кузьма шумно шмыгнул носом и вдруг очень деликатно отвернулся к печи, будто внезапно решил, что кое-какие слова лучше не слушать в упор. В горнице стало слишком тесно. Слишком тихо.

— Ты не понимаешь, — сказала Зоря уже без злости. — Если обряд сорвётся, меня может потянуть в воду. Сбить. Переломать круг. Ударить через голос, через память, через страх. А ты сейчас даже не в полной силе.

— Значит, буду в той, что есть.

— Яр...

— Нет, — теперь уже он перебил её. — Ты не всегда должна идти туда одна.

Она смотрела на него и понимала, что это бесполезно.

Не потому, что он сильнее. Не потому, что она не сумеет его запереть или обмануть. А потому, что он сказал правду. Он и правда пойдёт следом. Даже если рана разойдётся. Даже если ноги подломятся.

Даже если она запрёт дверь. И от этой мысли вместо облегчения ей стало только страшнее.

— Ненавижу тебя, — пробормотала она.

— Врёшь.

— Иногда — нет.

Он едва заметно усмехнулся. Только уголком губ. И именно это почему-то окончательно её добило. Зоря резко отвернулась, провела ладонью по лицу и сказала в пустоту:

— Мне нужны соль, чёрные свечи, лён, полынь, зверобой, нож, миска, верёвка и что-нибудь из Мироновых вещей. Лучше рубаха. Если вдова не сожгла.

Кузьма оживился мгновенно.

— Это... это ты сейчас что, согласилась?

— Я ещё не согласилась, — отрезала Зоря. — Я просто вслух думаю.

— Очень подозрительные мысли, — пробормотал домовой, уже шустро слезая с сундука. — Но ладно. Что делаем мне?

Она быстро начала собирать нужное на столе.

— Свечи достанешь из нижнего ларя. Те, что в холсте. И не трогай красные.

— Почему?

— Потому что они не для тебя.

— Вот вечно всё интересное не для меня...

— Кузьма.

— Уже бегу!

Он юркнул к ларю. Яр всё ещё стоял рядом, и Зоря чувствовала это почти кожей. Не смотрела на него.

Но чувствовала.

— Ты не победил, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Не думай, что я смирилась.

— Не думаю.

— И если в дороге тебе станет хуже, я привяжу тебя к ближайшей сосне.

— Романтично.

Она наконец посмотрела на него — так убийственно, как только умела.

— Попробуй ещё пошутить, и я проверю, сколько крови нужно, чтобы тебя обратно в постель уложить.

— Понял.

— Не понял.

— Но стараюсь.

Несмотря ни на что, у неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Яр это увидел.

И, конечно, ничего не сказал.

За окном тем временем окончательно стемнело. В стекле уже отражалась изба — тёплая, живая, с дрожащим светом лучины и тремя упрямыми существами внутри, которые собирались ночью лезть к реке спорить с тем, что давно не принадлежало живым.

Кузьма вытащил свечи, запутался в холсте, выругался, распутался и торжественно выложил добычу на стол.

— Всё, — объявил он. — Я готов паниковать дальше по делу.

Зоря кивнула, проверяя мешочки.

— Хорошо. Тогда паникуй тихо.

Она потянулась за чёрной нитью. За ножом. За солью. И в этот миг Яр, который якобы сидел в стороне и больше не спорил, вдруг сказал очень спокойно:

— Даже не думай уйти без меня.

Зоря медленно замерла. Не оборачиваясь. Потому что именно это она и собиралась сделать.

Конечно собиралась. И он это понял.

Кузьма перевёл взгляд с неё на Яра и трагически прошептал:

— Ой, как всё плохо и прекрасно одновременно.

В доме быстро стало тесно от приготовления.

Не потому, что места вдруг стало меньше, — просто вся горница наполнилась делом, тревогой и запахами, от которых даже Кузьма начал чихать с таким видом, будто его лично оскорбили магией. На столе лежали чёрные свечи, моток льняной нити, нож, мел, мешочки с солью и травами, маленькая глиняная миска, кусок серого холста, спички, два пузырька с настойкой и старый тёмный камень, который Зоря то и дело брала в руку, будто проверяя, на месте ли он.

Сумерки за окном сгустились окончательно.

Теперь в стёклах отражалась только изба: жёлтый свет лучин, тени по стенам и сама Зоря — быстрая, сосредоточенная, с собранными в тугую косу волосами и лицом, которое чем дальше шёл вечер, тем меньше походило на человечески обычное. Не страшное. Просто слишком спокойное.

Такое спокойствие всегда значило одно: внутри у неё всё уже решено.

Кузьма сидел посреди стола, обхватив лапками маленький мешочек, и следил за происходящим с видом старого полководца, которого забыли предупредить, что он участвует не в военном совете, а в собственном кошмаре.

— Напомни мне ещё раз, — сказал он, глядя, как Зоря заворачивает нож в чистую ткань, — зачем вам туда идти ночью, когда вся нечисть именно ночью и любит распускаться?

— Потому что днём она прячется глубже, — ответила Зоря, не отвлекаясь. — Ночью грань тоньше. Легче выманить.

— Вот! — Кузьма взвился. — Ты сама слышишь, как это звучит? “Ночью грань тоньше”! Нормальные люди после таких слов ложатся спать лицом к стенке и никуда не ходят!

— Я не нормальный человек, — сухо сказала Зоря.

— А я, между прочим, очень даже нормальный домовой и потому имею право страдать за всех.

Он драматично сложил лапки на груди. Яр, сидевший у стены и затягивавший пояс поверх чистой рубахи, поднял на него глаза.

— Это у тебя получается лучше всего.

— Не завидуй.

— Даже не думал.

Зоря обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Яр слишком быстро выпрямился и едва заметно поморщился.

Её лицо сразу стало холоднее.

— Сядь.

— Я стою.

— Ненадолго, если продолжишь делать вид, что всё в порядке.

— У меня всё в порядке.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что, будь он чуть крупнее, мог бы упасть навзничь.

— Ой, началось.

Зоря подошла к Яру, остановилась перед ним и скрестила руки на груди.

— Подними рубаху.

Он помолчал.

— Сейчас?

— Нет, на Пасху. Подними.

Кузьма мигом подскочил и уселся на край лавки поудобнее.

— Я ничего не пропущу, — заявил он. — Это уже не дом, а представление за мои же нервы.

Яр нехотя приподнял край рубахи. Зоря сразу увидела: повязка на боку пока держалась, но кожа вокруг раны снова налилась тёмным, а сам он держался на упрямстве и желании не уступать — больше ни на чём. Она вздохнула сквозь зубы.

— Я так и знала.

— Что именно?

— Что ты опять напряжён, как дубовый кол.

— Очень обидное сравнение.

— Потерпишь.

Она взяла со стола новую полоску ткани, пузырёк с мазью и присела рядом.

— Рубаху выше.

— Зоря...

— Молчи.

Он послушался. Кузьма подпёр щёку лапкой и мечтательно сказал:

— А ведь совсем недавно вы ещё просто ругались. Как быстро растут отношения в условиях повышенной смертности.

— Кузьма, — не поднимая головы, произнесла Зоря, — выйди в сени и подумай о своём поведении.

— Не могу. У меня здесь сюжет.

Она размазала мазь по краям раны. Яр коротко вдохнул и сжал зубы.

— Больно? — спросила она, хотя и так видела.

— Нет.

— Врёшь.

— Не очень.

— Врёшь.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Врёт. Я с утра на него смотрю, он весь из себя “крепкий мужик”, а сам, когда думает, что никто не видит, морщится так, будто у него душа в ребре застряла.

— Ты невозможен, — пробормотал Яр.

— Я полезен, — гордо поправил домовой. — Это разные вещи.

Зоря закончила перевязку и затянула ткань крепче, чем утром. Яр зашипел сквозь зубы.

— Вот теперь хорошо, — сказала она.

— Издеваешься.

— Лечу.

— Очень похоже.

Она подняла глаза на его лицо — бледное, упрямое, усталое — и на секунду задержалась дольше, чем собиралась.