Милорада уже тянула Зорю за рукав к своему венку, Боривой перебивал сестру рассказом про лапы, а Кузьма одновременно ругался, чтобы никто не нёс в дом траву вперемешку с яблоками и медвежьей шерстью. Яр стоял рядом с корзиной в руках и смотрел на всё это с тем спокойным, глубоким счастьем, которое не требует ни слов, ни клятв.

Зоря подняла на него глаза поверх детских голов.

На миг между ними снова стало тихо, несмотря на весь двор, детей, Кузьму и шумный вечер. Та особая тишина, которая бывает только у людей, давно научившихся узнавать друг друга даже без слов.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд.

Яр чуть покачал головой.

— Ничего. Просто хорошо.

Она посмотрела на него ещё секунду, потом улыбнулась — мягко, почти так же, как тогда, у самой границы между жизнью и тьмой, только теперь без боли.

— Да, — сказала Зоря. — Хорошо.

И в этом “хорошо” было всё: дом, дети, тёплый вечер, яблочная кожура на скамье, ругань Кузьмы, старые страхи, пережитые и оставленные позади, и жизнь, которая не стала проще, но стала своей — настоящей, крепкой и счастливой.

А над двором уже медленно клонилось к вечеру солнце, и свет его ложился на траву, на старые доски крыльца, на Яровы плечи, на Зорину улыбку и на детские головы так мягко, будто сам мир, наглядевшись когда-то на тьму, теперь решил подольше постоять у их дома в покое.