Яр долго молчал.

Так долго, что Кузьма даже перестал шуршать.

Наконец Яр тихо сказал:

— Потому что они не имели права.

— Это не ответ.

— Ответ.

— Нет, — упрямо сказала Зоря. — Это то, что ты говоришь, когда не хочешь отвечать по-настоящему.

Он медленно выдохнул.

Смотрел не на неё — куда-то на стол, на окно, где свет уже лёг полосой на подоконник.

— Я видел, как они на тебя смотрели, — сказал он наконец. — Как будто можно брать всё, что ты для них делаешь, а потом в любой момент бросить в тебя грязью и назвать это страхом. Мне это... не понравилось.

— “Не понравилось”, — повторила она негромко. — Сильно не понравилось.

Он чуть усмехнулся.

— Сильно.

Зоря подцепила ложкой последние остатки каши, но не протянула. Просто держала миску в руках.

— Только поэтому?

Теперь он всё-таки посмотрел на неё.

Взгляд у него был прямой, спокойный. Без насмешки.

— Нет.

У неё внутри что-то тихо качнулось.

— А почему ещё?

Яр молчал ещё пару ударов сердца. Будто решал, как много ей можно сказать.

Потом сказал просто:

— Потому что это была ты.

Зоря замерла.

Кузьма за печью, кажется, тоже перестал дышать.

— Это... — Она не сразу нашла голос. — Это что значит?

— То и значит.

— Очень содержательно.

— Я не умею красивее.

— А я, может, люблю понятнее.

Он смотрел на неё так долго, что ей захотелось либо отвернуться, либо сказать что-нибудь едкое, лишь бы разрушить это странное тепло, от которого стало слишком тесно под кожей.

Но Яр сказал первым:

— Когда больно тебе, я не могу стоять спокойно. Так понятно?

Зоря медленно опустила миску себе на колени.

Сердце у неё стукнуло слишком сильно, будто с размаху.

Она попыталась усмехнуться — вышло плохо, слишком мягко.

— Очень глупо с твоей стороны.

— Знаю.

— И опасно.

— Тоже знаю.

— И совершенно неразумно.

— Ты ещё долго будешь перечислять?

Она всё-таки отвела взгляд, пряча улыбку.

— Возможно.

Он осторожно поднял руку. Медленно, будто давая ей возможность отстраниться.

И коснулся её пальцев, лежавших на краю миски.

Всего на мгновение.

Но этого хватило, чтобы у неё перехватило дыхание сильнее, чем от любого его превращения.

Зоря посмотрела на его руку, потом на лицо.

— Ты сейчас пользуешься тем, что ранен, — сказала она подозрительно тихо.

— Возможно, — согласился он.

— Бесстыдник.

— Мне казалось, ты любишь правду.

— Не настолько.

Он чуть улыбнулся.

А потом, будто решившись, взял её за руку уже увереннее — тёплой ладонью, осторожно, но крепко. Не тянул, не заставлял, просто держал.

Зоря могла бы вырвать пальцы.

Могла бы съязвить.

Могла бы встать и уйти.

Вместо этого осталась сидеть.

И очень тихо спросила:

— А если бы я не справилась тогда? В лесу?

— С чем?

— С тобой. Если бы ты умер.

Он нахмурился.

— Я же не умер.

— Яр.

Он понял, что это не тот вопрос, от которого можно уйти в сторону.

И ответил серьёзно:

— Тогда мне было бы жаль только одного.

— Чего?

— Что я не успел сказать тебе раньше.

Она посмотрела на него почти испуганно.

— Что сказать?

Он открыл рот.

И именно в этот момент из-за печи раздался совершенно убитый, полный чувств голос Кузьмы:

— Ну нет. Нет-нет-нет. Вот это уже бесчеловечно. Я сейчас лопну от любопытства.

Зоря вздрогнула так, что едва не уронила миску.

Яр закрыл глаза и коротко выдохнул что-то очень похожее на смешок.

— Кузьма, — медленно сказала Зоря, — клянусь, я тебя прибью.

— Я не виноват! — моментально высунулся домовой. — Вы тут молчите так напряжённо, будто сейчас либо целоваться начнёте, либо умирать, а я старый, у меня сердце!

Зоря закрыла лицо ладонью.

Яр всё-таки рассмеялся — тихо, хрипло, но по-настоящему.

И она, к своему ужасу, тоже.

Момент разлетелся, как пух по ветру.

Но тепло осталось.

Кузьма, довольный собой до невозможности, всплеснул лапками.

— Вот. Совсем другое дело. Живые, смеются, не помирают. Теперь можно и дальше страдать, но хотя бы по очереди.

Зоря покачала головой, встала с миской и только на миг, прежде чем отвернуться к столу, легко сжала пальцы Яра в ответ.

Совсем коротко.

Но он это почувствовал.

И запомнил.

К вечеру дом снова стал тихим.

Не тревожно тихим, как в те ночи, когда беда ещё не случилась, но уже ходит рядом, а спокойно — по-домашнему. Печь ровно дышала теплом, на столе остывал отвар, за окном медленно густели сумерки. После дождя воздух был особенно чистым: пахло мокрой травой, яблоневой корой, сырой землёй и чем-то сладким, летним, будто лес всё ещё тянулся следом за ними до самого крыльца.

Кузьма после ужина внезапно объявил себя смертельно уставшим от чужих ран, чувств и общего напряжения и удалился на печь с видом великомученика.

— Не шумите, — велел он, устраиваясь в углу среди одеял. — Я хочу умереть спокойно и желательно во сне.

— Не выйдет, — сказала Зоря, убирая со стола. — Ты слишком болтлив для тихой смерти.

— Вот никакого сочувствия, — проворчал домовой и через минуту уже сопел так, будто всю жизнь только и делал, что тяжело трудился.

Яр сидел на лавке у стены.

Днём он всё-таки снова уснул после еды и отвара, проспал несколько часов и проснулся уже на закате. Лицо у него теперь было живее, хотя слабость всё ещё держалась в плечах, в медленных движениях, в том, как осторожно он менял положение, чтобы не тревожить бок.

Зоря это замечала всё время, даже когда старалась не смотреть.

Она вытерла последнюю миску, поставила кувшин на место и, не оборачиваясь, сказала:

— Если опять попробуешь ночью встать без меня, я тебя привяжу.

— Чем? — спросил Яр.

— Всем, что под руку попадётся.

— Звучит не так страшно, как ты хотела.

Зоря фыркнула и наконец повернулась к нему.

Сумеречный свет из окна ложился ему на лицо — на скулу, на шею, на спутанные волосы. Он выглядел слишком спокойно для человека, который днём превращался в медведя и едва не истёк кровью в лесу.

Это почему-то раздражало.

И успокаивало.

Она подошла ближе, взяла со стола чашку с остывшим отваром и протянула ему.

— Пей.

— Опять горькое?

— А ты надеялся на мёд?

— После утренней каши я вообще уже ничему не удивлюсь.

— Очень жаль. Я как раз рассчитывала на твоё страдание.

Он взял чашку, но не стал пить сразу. Только смотрел на неё поверх края.

Зоря почувствовала это и тут же насторожилась.

— Что?

— Ты весь день от меня убегаешь.

Она моргнула.

— Никуда я не убегаю.

— Нет?

— Нет.

— Тогда почему ты всё время занята чем угодно, лишь бы не сидеть рядом?

Зоря уже открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь колким, но поняла, что он прав.

После утреннего разговора, после того, как он взял её за руку, после той недосказанной фразы, оборванной Кузьмой, она и правда весь день находила себе дела. Перебирала травы. Мыла посуду два раза. Выходила во двор смотреть на забор, который и без того никуда не делся. Даже пол подмела там, где было и так чисто.

— Я была занята, — сказала она наконец.

— Угу.

— Что значит «угу»?

— То и значит.

Она скрестила руки на груди.

— Ты сегодня какой-то особенно самоуверенный для человека, который утром не мог донести себя до двери.

— Может, у меня открылось второе дыхание.

— Скорее третья глупость.

Он усмехнулся, но от чашки всё ещё не отрывался.

— Сядь, — сказал он вдруг.

Зоря прищурилась.

— Это приказ?

— Просьба.

Она постояла секунду.

Потом всё-таки села на край лавки. Не слишком близко. И не слишком далеко.

Между ними оставалось ровно столько места, чтобы оба могли делать вид, будто это ничего не значит.