— Нет, Мирон. Ты любил то, какой тебе хотелось меня видеть.

И пошла дальше.

Они свернули за угол, на более тихую улицу, где росли старые липы и пахло прогретой корой. Только тогда Зоря выдохнула — коротко, как будто всё это время держала в груди тугой узел.

Яр шёл рядом молча.

Потом произнёс:

— Он жалок.

Зоря покачала головой.

— Нет. Просто избалован.

— Разница мала.

— Для него — большая.

Он посмотрел на неё искоса.

— Ты его жалеешь?

— Немного.

— Зря.

Зоря устало усмехнулась.

— А ты никого не жалеешь?

Он подумал.

— Тех, кто лезет не туда, — нет.

— Даже если им больно?

— Особенно если им больно от собственной глупости.

Она хмыкнула.

— Жестокий ты.

— А ты мягкая.

— Вот уж нет.

Он на это ничего не ответил.

Потому что оба уже понимали: дело было не в мягкости и не в жестокости. А в том, что Зоря защищала его. Снова. При людях. Не потому, что не могла иначе, а потому что выбрала.

И это было опаснее любых слухов.

А слухи к вечеру, разумеется, стали ещё гуще.

Теперь в деревне уже с уверенностью говорили, что:Мирон приревновал Зорю к её лесному чужаку;Зоря при всех отказала богатому жениху;а Яр так посмотрел на него, что тот чуть не лишился дара речи.

Кузьма, когда услышал очередную версию от соседской девчонки, принёсшей молоко, только важно кивнул и сказал:

— Мало рассказывают. Надо бы ещё добавить, что он ради хозяйки троих волков голыми руками задрал. Для внушительности.

— Кузьма, — устало сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но слухи надо либо давить, либо украшать. Иначе скучные будут.

К вечеру Мирон готов был взвыть.

Слухи ползли по деревне быстро, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, с каким удовольствием люди теперь на него смотрели.

Не в лицо, конечно. В лицо у них у большинства хватало ума держаться прилично. Но стоило Мирону пройти мимо колодца, как бабы тут же начинали говорить тише — и слишком уж дружно прятали улыбки. Стоило показаться у лавки, как мужики у входа переглядывались. А уж если кто и заговаривал с ним, то непременно с таким видом, будто ничего не произошло, а это всегда значило обратное.

Он шёл по улице, стараясь не смотреть по сторонам.

Солнце клонилось к вечеру, под ногами скрипела сухая пыль, у плетней пахло укропом и нагретой древесиной. Всё было как обычно — и именно поэтому особенно невыносимо. Деревня жила своей жизнью, а он в этой жизни вдруг стал тем, о ком судачат.

Из-за угла выскочили двое мальчишек, лет по девять, не больше. Один — рыжий, конопатый, другой — щербатый, в одной порванной лапте.

Они сначала не заметили Мирона, а потом заметили — и, разумеется, не смогли пройти мимо.

— Ой, гляди, — громко сказал рыжий, толкнув друга в бок. — Жених идёт.

Щербатый тут же заржал.

— Которого ведьма отшила?

— Не ведьма, а зверь еёний!

— А-а, точно. Это которого одним глазом — и всё, язык отнялся?

Они уже не просто говорили — они играли на публику, хотя вокруг, как назло, никого почти не было. Для детей этого и не нужно. Им достаточно знать, что их слышат.

Мирон остановился.

— А ну пошли отсюда, — сказал он сквозь зубы.

Рыжий расплылся в улыбке до ушей.

— А то что? Позовёшь своего батюшку?

— Или скажешь Зоряне, чтоб заговорила нас до смерти? — подхватил щербатый.

Мирон шагнул к ним.

Мальчишки тут же прыснули в стороны, как воробьи, но отбежав на безопасное расстояние, рыжий обернулся и крикнул:

— Гляди, не ходи к ведьме! Там чужак ревнивый!

И оба, гогоча, унеслись за угол.

Мирон стоял посреди дороги, чувствуя, как в лице всё горит.

— Поганцы, — выдохнул он.

— Сам виноват.

Голос отца он узнал сразу.

Тот стоял у ворот, подбоченившись, и смотрел на сына без всякой жалости. Высокий, крепкий ещё мужик, с бородой, уже тронутой сединой, в добротной рубахе и с таким взглядом, от которого Мирону даже в детстве не по себе бывало.

Отец медленно сплюнул в пыль и раздражённо цокнул языком.

— Ну и чего стоишь столбом? Полдеревни теперь ржёт.

— Никто не ржёт, — буркнул Мирон, подходя ближе.

Отец посмотрел на него так, что стало ясно: врать сейчас — последнее дело.

— Да неужели? — протянул он. — А мне, значит, почудилось, как у лавки Прохор лыбился? Или как бабы у колодца при моём имени замолкли? Думаешь, я глухой?

Мирон сжал зубы.

— Она сама меня выставила.

— А ты чего полез? — Отец снова цокнул, ещё злее. — Я тебе что говорил? Если баба на тебя не смотрит — не лезь. Тем более эта. У неё и без тебя голова своя.

— Она с этим зверюгой по деревне таскается!

— Ну и таскается, — отрезал отец. — Тебе-то что? Мужиков мало? Пусть хоть с медведем за руку ходит, если ей хочется.

— Батя!

— Что — батя? — Он шагнул ближе и понизил голос. — Ты не маленький уже, Мирон. А повёл себя, как дурак. При людях. При ней. При нём. Думаешь, красиво вышло?

Мирон отвернулся.

Красиво не вышло. Это он и сам знал.

Отец выдохнул через нос.

— И ладно бы просто получил отказ. С кем не бывает. Так нет — ты ещё устроил всё так, будто тебя от миски отогнали. Срам.

Слово ударило больнее, чем хотелось бы.

Мирон резко обернулся.

— Да что вы все на него смотрите, будто он бог весть кто? Он же никто. Пришлый. Грязный. Дикий. Ясно же, что он при ней только потому, что она его на слове держит!

Отец прищурился.

— А вот это тебя особенно жжёт, да?

Мирон промолчал.

— Что она его держит, а тебя — нет?

— Батя, не надо.

— А я всё-таки скажу. — Отец опёрся плечом о ворота. — Ты злишься не на него. Ты злишься, что она тебя не выбрала. И чем раньше это поймёшь, тем меньше глупостей натворишь.

— Я ничего не собираюсь творить.

— Дай-то боги.

Но в голосе отца веры не было.

Позже, уже ближе к ночи, когда жара спала и у амбара за двором собрались молодые мужики, Мирон всё ещё кипел.

Там были свои — Глеб, сын мельника, плечистый, громогласный, с привычкой смеяться слишком громко; Павел, худой, колючий на язык; и Степан, двоюродный племянник старосты, вечно ищущий случай показать свою удаль там, где риска поменьше.

Пили слабую медовуху, сидя на брёвнах, щёлкали семечки, ругались на жару и комаров. Сначала разговор шёл о сенокосе, потом о лошадях, потом кто-то, конечно же, вспомнил дневную сцену.

Глеб первым не удержался.

— Ну ты, брат, дал сегодня, — сказал он, глядя на Мирона поверх кружки. — Вся деревня гудит.

Павел фыркнул.

— Ага. Я у кузни был, так там уже трое спорили, кто страшнее — сам этот лесной или как Зоря на тебя глянула.

Степан заржал.

— Да не ври, не трое. Пятеро.

Мирон мрачно отпил медовухи.

— Очень смешно.

— Да ладно тебе, — сказал Глеб уже мягче. — Бывает.

— Что бывает? — огрызнулся Мирон. — Когда тебя перед всей деревней выставляют дураком?

Павел пожал плечами.

— Если лезешь не ко времени — бывает.

— Я не к тебе лез, чтоб ты меня учил.

Павел поднял ладони.

— Всё, всё. Чего завёлся.

Но Мирон уже завёлся.

— Вас бы так. Посмотрел бы я.

Степан, до того лишь посмеивавшийся, сощурился и подался вперёд.

— А чего ты вообще спустил? — спросил он. — Я б на твоём месте не оставил так.

Глеб покосился на него.

— Начинается.

— А что начинается? — Степан развёл руками. — Я правду говорю. Она кто? Баба одна, живёт на отшибе. Он кто? Пришлый, без роду без племени. А ведут себя, будто выше всех.

— Не выше, — буркнул Мирон. — Просто им всё сходит.

— Потому что никто не хочет связываться, — вставил Павел. — С ведьмой — себе дороже.

Степан фыркнул.

— Да брось ты. Все их боятся, вот и всё. А если ткнуть разок носом — быстро вспомнят, что не одни в деревне живут.