— Отдай!

— Не отдам! Постираю! Смотреть страшно!

— Кузьма!

— Ишь, голос какой! А ну не ори в хозяйском дворе!

Домовой юркнул под лавку у крыльца. Яр нагнулся, пытаясь достать его рукой, но в тесный лаз не проходило ни плечо, ни половина головы.

Из темноты донеслось злорадное сопение.

— Чего, не влезаешь? — ехидно осведомился Кузьма. — Крупноват, бугай.

Яр опёрся ладонью о лавку и медленно выдохнул.

— Если ты сейчас же не вылезешь...

Из-под лавки высунулась только крошечная пыльная пятка.

— Не вылезу.

— Это моя рубаха.

— Уже нет. Теперь это предмет хозяйственной нужды.

— Я тебя...

— Не поймаешь.

В избе что-то зазвенело. Потом послышалось возмущённое:— Ой! А это ещё чья ложка не на месте?!

Яр выпрямился и рванул в дом.

Там Кузьма уже каким-то образом оказался на столе, рубаха была брошена на лавку, а сам домовой стоял посреди разложенных ложек и гневно размахивал руками.

— Бардак! — кричал он. — Полный бардак! Один за водой ходит, другая по деревне бегает, а у меня ложка большая с малой рядом лежит! Кто так живёт?!

Яр замер на пороге.

Сцена была настолько нелепая, что он не сразу понял, смеяться ему или злиться.

На столе, как перед великим судом, лежали все деревянные ложки из дома — большие, маленькие, резные, простые — и Кузьма, красный от возмущения, сортировал их по одному ему понятному порядку.

— Ты... — произнёс Яр медленно. — Украл мою рубаху, чтобы разложить ложки?

Кузьма бросил на него взгляд, полный святого негодования.

— Не «чтобы»! А попутно! Не всё вокруг тебя вертится!

Яр вдруг коротко хмыкнул.

Против воли.

Домовой насторожился, будто услышал что-то важное. Прищурился. Потом ткнул в него пальцем.

— Во-от. Уже лучше. А то ходишь, как туча грозовая. Хозяйка, между прочим, свет любит.

— Я не обязан ей светить.

— А мрак разводить обязан? — парировал Кузьма и, спрыгнув со стола, деловито ткнул в сторону печи. — Вон мешок с крупой переставь. Он у стены сыреет. И яблоки перебери. Одно гнилое — все испортятся.

— Я тебе не прислуга.

— А кому? Хозяйке? Ну так и делай полезное.

Яр хотел было огрызнуться, но промолчал. Сам не понял почему. Может, потому что спорить с существом, ростом с кошку, но с повадками сварливой старухи, было ниже его достоинства. А может, потому что в доме, где всё имело своё место, даже эта нелепая возня с крупой и яблоками вдруг показалась странно... правильной.

Он переставил мешок.

Перебрал яблоки.

Потом, заметив, что калитка и вправду плохо прикрыта, пошёл во двор подправить перекосившуюся щеколду. Кузьма, конечно же, сидел на столбе и командовал:

— Левее.— Теперь выше.— Да не так, руками-то думай!— Ой, господи, откуда ж ты такой здоровый и такой деревянный...

К тому времени, как солнце начало клониться к вечеру, двор у Зори выглядел лучше, чем утром.

Дрова были сложены ровной стенкой под навесом. Вода стояла в кадках полной мерой. Щеколда на калитке больше не болталась. У сарая Яр починил перекошенную доску, а возле колодца даже вкопал камень, чтобы не раскисала земля под ногами.

Он стоял, вытирая ладони о штаны, и сам не сразу заметил, что сделал всё это без приказа.

Кузьма сидел на ступеньке и жевал сухую корку.

— Ну, — сказал он наконец. — Руки у тебя, выходит, не только для того, чтобы дверные косяки плечом вышибать.

Яр покосился на него.

— Это похвала?

— Не обольщайся. Это наблюдение.

— Хозяйское?

— Домовое.

Несколько мгновений они молчали.

Во дворе пахло тёплым деревом, сухой травой и печной золой. Над огородом кружили ласточки. Из леса тянуло вечерней прохладой. В окнах избы лежал мягкий золотой свет.

— Ты чего за неё так держишься? — спросил Яр вдруг.

Кузьма перестал жевать.

— За кого?

— За Зорю.

Домовой фыркнул.

— Глупый вопрос. Она — хозяйка.

— И что?

Кузьма поджал мохнатые губы, глядя не на него, а куда-то в сторону грядок.

— А то. Дом без хозяйки слепнет. Печь остывает. Ложки теряются. Травы вянут. — Он помолчал и добавил уже тише: — Она хорошая. С чудинкой, конечно. Но хорошая.

Яр ничего не ответил.

В этот миг за калиткой послышались шаги.

Лёгкие. Быстрые.

Зоря вошла во двор уставшая, с порозовевшим от ходьбы лицом, с растрепавшейся косой и мешочком трав на плече. Увидела сложенные дрова, починенную щеколду, полные кадки, остановилась.

Её взгляд медленно перешёл на Яра.

Потом — на Кузьму, который сидел на ступеньке с видом человека, совершенно ни в чём не замешанного.

— Я на полдня ушла, — сказала Зоря. — А вы тут что, мир заключили?

— Не мир, — тут же буркнул Кузьма. — Перемирие. Временное.

Яр сложил руки на груди.

— Твой домовой слишком много говорит.

— А твой... — Зоря осеклась, и в глазах у неё мелькнул смех. — А ты, выходит, всё же умеешь быть полезным.

— Не привыкай, — хмуро сказал Яр.

— Поздно, — легко ответила она и пошла к крыльцу. — Я уже заметила.

Кузьма, семеня следом, громко зашептал ей, совершенно не таясь:— Я его почти воспитал. Ещё дня три — и будет ложки после еды сам на место класть.

— Я всё слышу, — процедил Яр.

— Вот и хорошо! — обрадовался домовой. — Значит, память тоже есть!

Зоря засмеялась — тихо, устало, по-настоящему. И от этого смеха, от золотого света на крыльце, от запаха нагретого дерева и чего-то готовящегося в печи двор вдруг сделался таким живым и тёплым, что Яр, к собственному неудовольствию, не сразу вспомнил, почему вообще собирался отсюда уходить.

К вечеру жара спала.

Солнце уже клонилось к лесу, мягко позолачивая верхушки деревьев и крыши изб, а от земли поднимался тёплый, сладковатый запах нагретой травы, досок и огородной пыли. В доме у Зори стало особенно тихо и уютно: в печи что-то томилось, потрескивали тонкие лучины, на столе стояла миска с зеленью, ещё влажной после мытья, а в раскрытое окно тянуло вечерним воздухом и далёким криком перепелов с луга.

Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку — на место, каждый корешок — отдельно, каждый лист — на просушку.

Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.

За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.

Зоря подняла голову.

— Что стоишь? — спросила она. — Садись.

Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.

Зоря перевязала очередной пучок полыни и сказала, не глядя на Яра:

— Хорошо сделал.

Он нахмурился.

— Что?

— Всё. Дрова, щеколду, доску у сарая.

— Это не сложно.

— И всё же хорошо.

Яр отвёл взгляд к окну.

Снаружи на закате медленно качались стебли мальв, в золотом воздухе кружила мошкара, и одна толстая пчела с гудением билась в оконную раму, не понимая, где выход. Он смотрел на всё это слишком долго, прежде чем коротко бросить:

— Не за что хвалить.

Зоря отложила травы и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.

— Почему это?

— Потому что я не мальчишка, которому за полено мёд дают.

В её глазах мелькнуло что-то мягкое. Почти удивлённое.

— А я и не мёд тебе даю, — сказала она. — Я просто сказала, что ты справился.

Яр сжал зубы.

Глупый разговор. Совсем глупый. Но от этих слов почему-то стало не по себе — будто что-то тёплое, давно забытое, вдруг коснулось его там, куда он никого не пускал. Его хвалили когда-то. Очень давно. Может, в другой жизни. До цепей, до бегства, до тех мест, где человек ценится лишь пока полезен, а после становится обузой или добычей.