Ещё шаг.

И тогда слово ведьмы настигло его.

Не голосом — памятью.

Тонкое, беспощадное: стой.

Тело сковало мгновенно.

Яр замер посреди тропы, в нескольких десятках шагов от лесной кромки. Не упал — так и остался стоять, чуть подавшись вперёд, будто ещё пытался идти. Но ни руки, ни ноги больше не слушались. Только дыхание было при нём. И ярость.

Дождь лил на него всю ночь.

Сначала он рвался мысленно, до боли, до потемнения в глазах, пытаясь сдвинуть хотя бы пальцем. Потом злился. Потом просто стоял, слушая, как гремит небо и шумит лес совсем рядом, недосягаемый из-за одного женского слова.

К утру дождь поутих, но холод пробрался уже под кожу. Волосы липли к лицу, рубаха и штаны стали тяжёлыми, сапоги хлюпали. С ветвей капало за шиворот. Мир посерел, наполнился сырым рассветным туманом.

Он стоял и молчал.

Когда Зоря нашла его, небо только начинало светлеть.

Она шла быстро, босая, накинув поверх рубахи старый тёмный платок. Вид у неё был такой, будто спала она мало и хорошо знала, где искать свою беду. Подол её платья промок от травы, коса расплелась на ходу, а в руке она несла кувшин с чем-то горячим, от чего поднимался пар.

Увидев Яра на тропе, Зоря остановилась.

Несколько мгновений смотрела молча.

Мокрый, продрогший, с потемневшими от холода губами, он был сейчас не страшным и не грозным. Просто упрямым дураком, которого ночь наказала раньше, чем ведьма.

— Ну и кто из нас двоих с головой не в ладу? — тихо спросила она.

Яр смотрел на неё так, будто если бы мог двинуться, то или ушёл бы наконец в лес, или задушил бы её прямо здесь.

Зоря подошла ближе, поставила кувшин на пень у дороги и подняла руку.

Пальцы её коснулись его груди — там, где держало заклятье.

Слово распалось.

Яр пошатнулся и едва устоял на ногах. Зоря тут же подхватила его за локоть, не дав рухнуть в грязь.

— Не тронь, — хрипло бросил он.

— Поздно, уже тронула.

Он дышал тяжело, сдерживая и дрожь, и ярость. Зоря сунула ему в руки кувшин.

— Пей.

— Не хочу.

— Пей, пока зубы не застучали так, что вся деревня услышит.

Он всё-таки сделал глоток. Внутри оказался горячий травяной настой с мёдом и чем-то крепким, обжигающим горло. Тепло сразу ударило в грудь.

Зоря вздохнула и посмотрела на мокрый лес, потом на него.

— Хоть бы плащ взял, — сказала она с неожиданной мягкостью.

И это почему-то оказалось унизительнее любого упрёка.

Яр молчал.

Зоря подобрала край платка, сильнее закуталась от сырости и кивнула в сторону дома.

— Пойдём. Будешь сушиться.

— Я всё равно уйду, — глухо сказал он.

— Когда я разрешу — уйдёшь.

Он обернулся к ней медленно, с ледяной злостью.

— Ненавижу ведьм.

Зоря чуть приподняла брови.

— А домовых?

Секунду он смотрел на неё непонимающе. Потом из дома, далёким эхом сквозь утреннюю сырость, донёсся возмущённый вопль Кузьмы:

— И сапоги у порога сними! Наносют грязищи, а мне потом мети!

Зоря фыркнула.

И, к собственному раздражению, Яр понял, что если сейчас не рассмеётся, то, пожалуй, действительно кого-нибудь загрызёт.

К полудню от ночного дождя почти не осталось следа.

Солнце снова выбралось на небо — тёплое, ясное, совсем летнее, будто и не оно ещё на рассвете затягивало деревню серой хмарью. На траве у колодца сохли капли, из-под стрехи лениво падала редкая вода, огород парил влажной землёй, а где-то за плетнём надрывался петух, будто хотел перекричать весь белый свет.

Зоря ушла вскоре после завтрака.

Пришла девчонка от деревенской старушки Агафьи — запыхавшаяся, босая, с перепуганными глазами — и, переминаясь на пороге, попросила:

— Тётка Зоря, пойди, а? Бабка с утра не встаёт, жар у неё, руки горят, бредит...

Зоря, как была, отставила кружку, быстро собрала мешочек с травами, пузырёк с настойкой, чистые тряпицы, бросила на Яра короткий взгляд и сказала:

— Дрова у сарая переколоть. Воды наноси. Калитку Кузьме не доверяй — он опять кур выпустит. И не уходи далеко.

Последнее прозвучало уже с явной насмешкой.

Яр, сидевший на крыльце и с мрачным видом строгавший щепу, только дёрнул плечом.

— Не указывай.

— Тогда не заставляй.

И ушла — быстро, легко, как ходят люди, привычные к чужой нужде. Платок мелькнул за кустами смородины, потом за плетнём, и вскоре её уже не стало видно.

Во дворе сделалось тихо.

Слишком тихо.

Яр сидел ещё с минуту, слушая, как шуршит ветер в огороде, как жужжат пчёлы над лиловыми цветами лука, как далеко, у деревни, лают собаки. Потом воткнул нож в полено и поднялся.

Хозяйство было несложным. Даже смешным в своей простоте.

Он, человек, который не раз вытаскивал себя из таких передряг, где другой бы и кости оставил в овраге, теперь должен был таскать воду, рубить дрова и следить, чтобы какие-то куры не вылезли за калитку.

Яр выругался себе под нос и пошёл к поленнице.

Топор лежал на чурбаке, как ждал его. Хороший, тяжёлый, ладный в руке. Это уже было что-то понятное. Яр снял рубаху, оставшись в одной тонкой нижней, сплюнул в сторону и взялся за дело.

Дрова поддавались легко.

Сухие чурки разлетались под ударом, щепки летели в стороны, солнце жгло загривок, руки работали ровно, привычно. В движении было что-то успокаивающее — проще рубить дерево, чем думать, почему ведьма смотрит так, будто видит его насквозь, и зачем оставляет в своём доме одного, будто не боится ни ножа в спину, ни поджога, ни побега.

Через некоторое время он почувствовал взгляд.

Тяжёлый. Настойчивый. Почти осязаемый.

Яр обернулся.

На заборе сидел Кузьма.

Устроился важно, как сельский староста на празднике: поджал под себя мохнатые ножки, сложил руки на животе и наблюдал. Рядом с ним лежал огрызок моркови, который домовой, видно, таскал с собой как жезл власти.

— Криво, — объявил он.

Яр медленно выпрямился, опираясь на топорище.

— Что?

— Криво колешь. Смотри, как складываешь. Эти сырые к сухим положил. Гниль пойдёт.

Яр несколько мгновений молча смотрел на мохнатого наглеца.

— Слезь с забора.

— А ты меня догони.

— Домовой, — произнёс Яр с нехорошим спокойствием, — если ты сейчас не замолчишь...

— А что? Съешь меня? — Кузьма приосанился. — Да ты сперва ухватить попробуй. Топает он тут, как сохатый. Хозяйка только ушла, а уже дрова портит.

Яр стиснул челюсти и снова замахнулся.

Треск.

Полено раскололось ровно надвое.

Кузьма поджал губы.

— Ну... это лучше.

— Молчи.

— Не могу. Мне за дом обидно.

— Это не твой дом.

Кузьма оскорблённо ахнул так, будто его ударили.

— Как не мой?! А чей же? Я тут, между прочим, ещё при бабке Зоряниной жил! И при её матери! И печь эту знаю лучше, чем ты свои сапоги! Это ты тут — пришлый.

Яр всадил топор в колоду и подошёл к колодцу за вёдрами.

— Тем более молчи.

Домовой не отставал.

Пока Яр вытаскивал воду, Кузьма уже сидел на колодезном срубе и болтал ногами.

— Не так держишь.

— Не лезь.

— Ведро расплещешь.

Яр молча поднял полные вёдра.

— Ой, гляди-ка, поднял. Сила есть, ума бы ещё.

Он донёс воду до сеней, поставил у двери.

Когда вернулся за следующей парой, Кузьма уже изучал его рубаху, брошенную на чурбак. Маленькими цепкими пальцами он трогал грубую ткань, ковырял шов и бормотал:

— Шито плохо. И стирано давно. И пахнет лесом... и мокрым псом немного.

Яр резко шагнул к нему.

Домовой взвизгнул, ухватил рубаху в охапку и шустро метнулся прочь.

— А ну стой!

И тут началось.

Кузьма нёсся через двор с Яровой рубахой, путаясь в собственных мохнатых ногах, но не выпуская добычи. Яр — следом, злой, босой, мокрый после колодца, с лицом человека, доведённого до грани не врагом, а чем-то куда более унизительным.