Яр медленно выпрямился посреди двора.

На губе у него была кровь — не поймёшь, своя или чужая. Рубаха на плече порвана. Глаза тёмные, почти чёрные в этой ночи.

Он посмотрел на Степана.

— Нож подними, — сказал тихо.

Тот не шевельнулся.

Нож лежал в пыли у ступеней.

— Подними, — повторил Яр.

— Да пошёл ты... — пробормотал Степан, но уже без прежнего жара.

— Не смей, — сказала Зоря.

Она смотрела не на Степана. На Яра.

Он услышал.

Медленно повернул к ней голову.

И что-то в нём всё-таки осело, отступило на шаг назад — не злость, нет, просто та граница, за которой уже трудно вернуться.

Зоря спустилась с крыльца.

Ноги у неё дрожали, но голос был ровный.

— Все вон. Сейчас.

Глеб тут же подхватил Павла.

— Пошли.

Мирон стоял, белый как полотно, с грязью на колене, с перекошенным лицом и совершенно потерянным взглядом. Он смотрел то на Зорю, то на пса, то на Яра и, кажется, впервые в жизни не знал, куда девать свою обиду.

— Зоря, я...

— Вон, — повторила она.

И он замолчал.

Степан хотел было наклониться за ножом, но Яр шевельнулся — только чуть-чуть — и тот передумал. Глеб ругнулся сквозь зубы, сгреб его за локоть и буквально стащил с места.

Калитка хлопнула так, что вздрогнули листья смородины.

Они ушли.

Сначала шаги были быстрые, ломаные, потом стихли.

Во дворе остались только тишина, тяжёлое дыхание Яра и тонкий запах крови, мокрой земли и собачьей шерсти.

Черныш стоял на пороге ещё несколько мгновений.

Потом встряхнулся — и будто распался на тень. Словно его и не было. Только темнота у печи снова стала просто темнотой.

Яр смотрел туда, где исчез пёс.

— Это что было? — хрипло спросил он.

Зоря потерла ладонью лицо.

— Охрана.

— Ты могла бы раньше сказать, что у тебя в доме такая охрана.

— Я не думала, что пригодится.

Он коротко, зло усмехнулся.

— А я думал, у тебя просто домовой склочный.

— Он тоже охрана.

— Очень успокаивает.

Она хотела ответить колкостью, но не успела. Руки у неё дрогнули — теперь уже заметно. Она сжала пальцы в кулак, пряча это, но Яр увидел.

Сразу.

Сошёл с места, подошёл.

— Они тебя тронули? — спросил он так тихо, что в этом было больше угрозы, чем в крике.

— Яр.

— Тронули?

— Мирон схватил. Всё.

Он смотрел на неё тяжело, пристально. Потом взгляд его скользнул по её плечам, по смятому рукаву, по синеватому следу у запястья.

Челюсть у него окаменела.

— Я догоню, — сказал он.

Зоря резко вцепилась ему в руку.

— Нет.

— Отпусти.

— Нет, Яр.

— Они пришли к твоему дому с ножом.

— Я видела.

— Он втащил тебя в дом.

— Я тоже это заметила.

Он рванулся, но не сильно — скорее от ярости, чем всерьёз пытаясь вырваться из её хватки.

— Тогда не мешай.

Зоря шагнула ближе и встала прямо перед ним.

— Нет.

Он опустил глаза на её руку у себя на предплечье, потом поднял взгляд обратно к её лицу.

— Почему?

Она молчала секунду, другую. Потом сказала очень устало:

— Потому что если ты сейчас уйдёшь за ними, назад вернётся уже не тот Яр, который стоит передо мной.

Он зло выдохнул.

— А что мне, по-твоему, сделать? Сесть за стол и забыть?

— Нет. — Её пальцы сжались крепче. — По-твоему, мне легко стоять здесь и делать вид, будто всё в порядке? Мне страшно, Яр. Я зла. Меня трясёт. Но я не хочу, чтобы этой ночью в деревне стало на одну беду больше.

Он смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом перевёл взгляд на её руки.

— Тебя и правда трясёт, — сказал он глухо.

— А ты думал, я железная?

Это прозвучало почти сердито, почти с надрывом. И от этого — живо. По-настоящему.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть.

— Нет, — сказал он. — Просто ты всё время стоишь так, будто тебе никто ничего сделать не может.

Зоря усмехнулась, но криво.

— Могу тебе тайну открыть?

— Ну.

— Это очень удобная ложь.

Он смотрел на неё так, будто только сейчас увидел до конца: не ведьму, не упрямую хозяйку, не женщину, которая всегда знает, что сказать, а просто уставшего, перепуганного человека, который держится на одной воле.

Тогда Яр медленно поднял руку и накрыл её пальцы на своём предплечье.

— Ладно, — сказал он.

— Что — ладно?

— Не пойду.

Она выдохнула так, будто всё это время не дышала.

Из-за двери осторожно пискнул Кузьма:

— Я бы им ещё поленом вслед кинул... но в целом, да, пусть катятся.

Ни Зоря, ни Яр не ответили.

Они всё ещё стояли друг против друга во дворе, в остатках ночного света, среди сбитой пыли, брошенного ножа и тяжёлой тишины после драки.

И обоим было ясно: после этой ночи ничего уже не будет по-старому.

Утро после той ночи пришло мутное, серое.

Солнце вроде бы поднялось, но за тонкой пеленой облаков свет был блеклый, будто день сам не хотел лишний раз заглядывать в деревню. Воздух стоял сырой, неподвижный. На дворе у Зори всё ещё виднелись следы ночной свалки: смятая пыль у крыльца, вдавленный каблуком край грядки, сбитая с петли щеколда калитки, тёмное пятно у ступени, где кто-то рассадил губу или нос.

Зоря вышла рано.

Сначала просто постояла на крыльце, обняв себя за локти. Лицо у неё было бледное, глаза темнее обычного, под ними залегли тени. Спала она, видно, мало. Или почти не спала вовсе.

Яр уже был во дворе. Молча вбивал обратно расшатавшуюся доску у калитки — короткими, точными ударами, слишком резкими для обычной починки. Возле него лежал молоток, горсть кривых гвоздей и тот самый нож Степана, поднятый ночью из пыли.

Зоря посмотрела на нож.

— Выкинь.

Яр даже не обернулся.

— Оставлю.

— Зачем?

— На память.

— Плохая память.

Он вогнал последний гвоздь, выпрямился, вытер ладонь о штаны и только тогда глянул на неё.

— Зато полезная.

Зоря устало потерла висок.

— Яр...

— Что?

— Не смотри так.

— Как?

— Будто они ещё здесь.

Он помолчал. Потом отвернулся к забору.

— А мне кажется, они всё ещё здесь.

Из дома донеслось деловитое шарканье, потом в дверях появился Кузьма с важным видом и половинкой сухаря в лапке.

— Ещё как здесь, — сообщил он. — Уже с ранья по деревне понесли. Такой ветер сплетен поднялся, что у меня борода дыбом.

Зоря закрыла глаза.

— Что теперь говорят?

Кузьма оживился, потому что пересказ деревенской глупости был для него почти видом искусства.

— О-о-о. По-разному! — Он поднял сухарь, будто считал по пальцам. — Во-первых, что к тебе ночью мужики ходили "вразумлять". Во-вторых, что их от двора отшвырнул сам лесной дух. В-третьих, что у тебя в избе живёт бесовский пёс с огненными глазами. И это, кстати, самая популярная версия. Ещё есть, что пёс не пёс, а душа покойной матери твоей, но это уже от Феклы, а Фекла без бреда говорить не умеет.

Зоря сжала губы.

Яр хмыкнул.

— Пусть боятся.

— Ага, — тут же подхватил Кузьма. — Боятся они хорошо. Умеючи. Особенно когда сами ночью с ножом лезут, а потом утром первые же и крестятся.

Зоря сошла с крыльца и подошла к калитке. Провела пальцами по свежей щепе у сломанной доски. Слова домового её не удивляли. Удивляло только, как быстро всё случилось. Вчера днём деревня ещё пересказывала сцену на улице, а сегодня уже жила новой историей — ночной, страшной, сладкой на язык.

И конечно, у колодца всё началось раньше всех.

Там с утра было людно: бабы в повязанных наспех платках, две девчонки с коромыслами, старуха в поношенной душегрейке, которая приходила не столько за водой, сколько за новостями. И новости у них были.

— Я тебе говорю, пёс был, как телёнок.

— Да какой телёнок! Мне Прошка сказал — с волка ростом.

— И глаза жёлтые-жёлтые, будто угли.