— Я стоять буду, — сказал Яр негромко. — Но если они придут ночью к твоему дому, разговаривать я с ними долго не стану.

Зоря вскинула голову.

— А я стану.

— И к чему это приведёт?

— Может, ни к чему. Может, хоть один из них вспомнит, что он человек.

— А если нет?

— Тогда ты меня не перебиваешь.

Он хмыкнул.

— Приказываешь?

— Предупреждаю.

— Ведьма.

— Зверь.

На миг у него дрогнул рот — почти улыбка, почти что-то тёплое. Но не успело родиться, как снаружи скрипнула калитка.

Оба обернулись одновременно.

Во дворе послышались голоса. Мужские. Глухие, подвыпившие, с той храбростью, которая всегда приходит кучей.

Яр выпрямился весь, как натянутая тетива.

Зоря опустила пестик на стол.

— Сколько? — тихо спросила она.

Он прислушался.

— Четверо.

— Узнал?

— Мирон. Степан. Ещё двое.

Кузьма шепнул из-под печи:

— Ой, беда...

Кулак глухо ударил в дверь.

— Зоря! — крикнул Мирон. — Открой!

Яр уже стоял у двери.

— Не надо.

— Надо, — сказала Зоря.

— Я сам.

— Нет.

Он резко повернулся к ней.

— Ты правда думаешь, что они пришли "поговорить"?

Она подошла ближе, быстро, сердито.

— А ты правда думаешь, что если я спрячусь за твоей спиной, они уйдут умнее, чем пришли?

Снаружи загоготал Степан.

— Эй! Спите там, что ли?

Яр не сводил с неё глаз.

— Зоря.

— Не спорь.

— Потом не жалей.

— Потом посмотрим.

Она отодвинула его плечом — не сильно, но так уверенно, что он отступил на полшага просто от неожиданности. Сняла засов и распахнула дверь.

На крыльце стояли четверо.

Мирон — впереди, бледный и злой, с тем особым выражением лица, когда человек сам уже понимает, что сделал глупость, но остановиться не может, потому что тогда придётся признать это вслух. Степан рядом — ухмылка кривая, глаза блестят нехорошо. Павел и Глеб держались позади, и оба уже выглядели так, будто рады были бы оказаться где угодно, только не здесь.

Зоря осталась в проёме.

— Ну?

Мирон сглотнул.

— Надо поговорить.

— Говори.

— Не на пороге.

— Именно на пороге.

Степан осклабился.

— Гляди, какая гордая.

— А ты, гляжу, опять не там открыл рот, — отрезала Зоря.

Улыбка у него дёрнулась.

Мирон шагнул ближе.

— Зоря, я не хочу ссориться.

— Поздно.

— Ты даже не даёшь сказать.

— Так говори.

Он запнулся, потому что всё, что он придумал днём, сейчас вдруг показалось глупым. И всё же выдавил:

— Отпусти его.

Зоря даже не сразу поняла.

— Кого?

— Его. — Мирон кивнул в темноту за её спиной, где стоял Яр. — Пусть убирается из твоего дома.

— С чего бы?

— С того, что он здесь чужой.

— А ты, значит, свой?

Мирон покраснел.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом.

Степан подался вперёд.

— Да хватит уже языком мести. Мы ж по-хорошему. Пусть твой зверёныш валит обратно в лес, пока ему ноги целы.

Внутри дома воздух будто посерел.

Яр вышел из тени и встал за плечом Зори.

— Повтори, — сказал он тихо.

Павел тут же выдохнул:

— Всё, пошло...

Глеб процедил:

— Степан, заткнись.

Но тот уже разошёлся.

— А что? — сказал он, глядя на Яра снизу вверх с пьяной наглостью. — Думаешь, если ведьма тебя на верёвке водит, ты теперь тут хозяин?

Яр сделал шаг на крыльцо.

Зоря, не глядя, вытянула руку поперёк его груди.

— Стоять.

Он даже не сразу понял, что остановился.

— Убери руку, — тихо сказал он.

— Нет.

— Он напрашивается.

— И добьётся, если будешь таким дураком.

Мирон дёрнулся.

— Да послушай же ты наконец! Люди про тебя говорят! Про тебя и про него! Тебе что, нравится, что по всей деревне...

— Люди всегда говорят, — оборвала Зоря. — Когда я ночью к роженице бегу — говорят. Когда старика на ноги ставлю — говорят. Когда мимо иду — тоже говорят. Ты сейчас не за мою честь пришёл. Ты пришёл за свою обиду.

Он побледнел.

— Это неправда.

— Правда. И не смей делать вид, будто всё это ради меня.

Степан фыркнул и полез за пазуху.

Движение было коротким, смазанным. Но Яр увидел.

— Нож, — выдохнул Глеб.

— Степан, не смей! — крикнул Павел.

Но тот уже выдернул клинок — короткий, широкий, из тех, что носят не для работы, а на случай, если разговор "не задастся".

Зоря почувствовала, как Яр под её рукой будто камнем стал.

— Не надо, — успела сказать она.

Потом всё рухнуло.

Степан рванулся вперёд первым — неуклюже, больше с ярости, чем с умением. Яр отбил его руку в сторону так, что нож звякнул о косяк. Мирон шарахнулся, Павел выругался, Глеб попытался вцепиться в Степана сзади, но на тесном крыльце все только мешали друг другу. Кто-то поскользнулся на ступеньке, кто-то врезался плечом в дверь.

Зоря отступила в избу, чтобы не попасть под чужие локти.

И в этот миг Мирон схватил её.

Не за руку — грубее, обеими руками, за плечи, как будто решил, что если вытащит её из этого хаоса, всё каким-то чудом станет иначе.

— Пойдём! — рявкнул он ей в лицо. — Ты не понимаешь, что творишь!

— Убери руки.

— Да очнись ты! Он же дикарь! Он тебя погубит!

— Мирон, отпусти меня.

Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Тащил её вглубь избы, запинаясь о лавку, бормоча злое, бессвязное — про людей, про стыд, про то, что "он ведь хотел как лучше". От него пахло кислой медовухой, потом и обидой.

Зоря рванулась раз, другой.

— Пусти, сказала.

Он только сильнее вцепился.

И тогда из-за печи поднялась тьма.

Сначала это был просто чёрный провал в полумраке.

Потом две жёлтые точки открылись в нём, как угли под золой.

А потом из тени шагнул пёс.

Огромный. Чёрный, словно вылизанный ночным дымом. Шерсть на загривке стояла дыбом, бока ходили медленно, тяжело. Глаза горели мутным жёлтым светом, не звериным — старым, сторожевым, нечеловеческим. Он не лаял. Только смотрел.

Мирон замер.

— Что за...

Пёс зарычал.

Звук пошёл по полу, по стенам, по костям.

Зоря перестала вырываться. Только сказала, очень тихо:

— Последний раз. Отпусти.

Мирон дёрнул головой, будто не веря тому, что видит.

— Зоря...

Пёс рванулся.

Мирон взвыл, выпустил её и метнулся к двери, хватаясь сзади, ругаясь так грязно и жалобно, что в другом случае Зоря, может, и ужаснулась бы. Но сейчас у неё только стучало в висках.

— Черныш, назад, — хрипло сказала она.

Пёс отступил на шаг. Не больше.

У двери продолжалась свалка.

Степан, уже без ножа, яростно лез на Яра с кулаками и получал обратно так, что только воздух из него вылетал. Павел пытался оттащить его, но сам влетел плечом в перила и едва не кубарем скатился с крыльца. Глеб, единственный, кто ещё не совсем потерял голову, орал на всех сразу:

— Хватит! Хватит, идиоты! Назад! Да назад же!

Яр молчал.

Вот это было страшнее всего.

Он бился молча, коротко, страшно деловито, как человек, который давно отучился драться ради шума. Один удар — и Степан отшатнулся, захлёбываясь руганью. Другой — и Павел сел в пыль, ошалелый, прижимая ладонь к рту. Глеб сунулся между ними, получил плечом в грудь и выругался уже с настоящей злостью:

— Мирон! Уводи нас отсюда, пока нас тут не положили к чёртовой матери!

Мирон, ковыляя и держась за укушенное место, вылетел из избы на крыльцо.

— Там собака! — почти выкрикнул он. — У неё в доме... там... да уберите вы его от меня!

Никто, конечно, никого не убрал.

Зоря вышла следом и встала в дверях. За её спиной, в полосе света, стоял чёрный пёс. Жёлтые глаза горели ровно, не мигая.

Кузьма осторожно высунулся из-за косяка и пискнул:

— Ой и дураки...

Степан увидел пса — и осёкся. В лице его что-то дрогнуло. До него наконец дошло, что пришёл он не пугать ведьму, а сам влез туда, где ему быть не следовало.