— Я, может, и правда их прокляну! — выкрикнула она, обернувшись. — Хотят ведьму — будет им ведьма! Чтоб у каждой сплетницы язык распух! Чтоб у каждого труса в доме кисло молоко! Чтоб...

— Зоря.

Яр сказал это негромко, но твёрдо.

Она резко повернулась к нему.

— Что?!

Он стоял у двери, не двигаясь с места. Не нависал. Не лез в руки. Только смотрел на неё этим своим тяжёлым, внимательным взглядом.

— Ты не хочешь их проклинать.

— Хочу!

— Нет.

— Ты за меня не решай!

— Я и не решаю. Я вижу.

Она шагнула к нему.

— И что же ты видишь?

— Что ты ранена, — сказал он. — И хочешь, чтобы болело не только у тебя.

В избе стало очень тихо.

Даже Кузьма замер.

Зоря уставилась на Яра так, будто хотела ударить его — если не рукой, то словом. Но слова не вышли сразу. Только дыхание — рваное, злое.

— Они стояли и смотрели, — сказала она уже тише, но от этого страшнее. — Смотрели, будто я уже виновата. Будто им только повод нужен был. Один повод — и всё, что я для них делала, исчезло. Всё.

Яр медленно подошёл ближе.

— Я знаю.

— Нет, — она покачала головой. — Не знаешь. Это не то же самое, что когда тебя ненавидят. Это... — Она судорожно сглотнула. — Это когда тебя зовут, пока им страшно. А потом первые же бросают камень, как только страшно становится из-за тебя.

На последних словах голос у неё дрогнул.

Кузьма тихо шмыгнул носом.

— Дураки они, — буркнул он с внезапной злой жалостью. — Деревня у нас, видать, крепкая, а умишко жидкий. Как петухи после грозы: сами мокрые, а клюют того, кто ближе.

Зоря нервно хохотнула — коротко, почти болезненно.

Кузьма, увидев, что её хотя бы на миг качнуло из ярости в живое чувство, тут же приободрился.

— Нет, ну правда! — сказал он уже с обычной своей смешливой ворчливостью. — Их бы всех в ряд поставить да по лбу стукнуть. Не сильно. Для звучности. Может, внутри что-нибудь на место встанет. Хотя... — Он задумчиво почесал бороду. — Не уверен. Там, может, и вставать нечему.

Несмотря ни на что, у Зори дёрнулся рот.

— Кузьма...

— А что Кузьма? Я с утра на них смотрю и диву даюсь. Как лечиться — так «Зоряна, помоги». Как беда — так «ведьма виновата». Как помирать начнут, приползут на брюхе и ещё по дороге будут спрашивать, не примешь ли. Тьфу.

— Очень утешил, — пробормотала Зоря.

— Зато честно.

Яр подошёл совсем близко.

Теперь между ним и Зорей оставалось не больше шага. Она всё ещё дышала часто, пальцы её дрожали, на щеке блестела тонкая дорожка — то ли от пота, то ли от злости, то ли уже от слёз, которые она упорно не пускала дальше.

— Сядь, — сказал он.

— Не хочу.

— Тогда стой. Но ничего больше не ломай.

— Это ещё почему?

Он оглядел пол, усыпанный травами и осколками.

— Потому что потом мне убирать.

И вот тут она всё-таки сорвалась не в крик — в смех. На одно короткое, рваное мгновение. Почти сразу смех переломился, и она закрыла лицо ладонью.

Яр воспользовался этим мигом. Медленно, очень осторожно положил руки ей на плечи.

Она не оттолкнула.

Сначала.

Потом вздрогнула всем телом и уткнулась лбом ему в грудь — резко, будто не решила это сделать, а просто не удержалась на ногах.

Он обнял её не сразу. Секунда — и только потом руки сомкнулись у неё за спиной, крепко, надёжно, без лишних слов.

Кузьма тут же тактично отвернулся к печи.

— Я ничего не вижу, — сообщил он очень громко. — Я вообще с этой стороны слепой.

Зоря всхлипнула сквозь нервный смешок.

— Не смейся, — глухо сказала она в рубаху Яра.

— Это не я, — ответил он тихо. — Это он.

Кузьма обиженно всплеснул лапками.

— А кто, по-вашему, обязан в этом доме сохранять остатки разума? Если вы оба решили страдать красиво, я хотя бы словами помогу.

Зоря стояла у Яра в руках, всё ещё напряжённая, но уже не такая острая, не такая колючая. Яр медленно провёл ладонью по её спине — один раз, другой. Не чтобы успокоить окончательно. Просто показать: она не одна в этой ярости, в этой боли, в этом унижении.

— Я правда могу их проклясть, — сказала она после паузы, всё ещё не поднимая головы.

— Знаю.

— Иногда очень хочется.

— Верю.

— Особенно некоторых.

— Список составить? — негромко спросил он.

Она выдохнула ему в грудь, и это было почти смехом.

— Ты ужасный.

— Мне говорили.

— Я серьёзно.

— И я.

Она наконец чуть отстранилась, подняла лицо. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись, на скулах горели злые пятна.

— Что мне теперь делать, Яр?

Он смотрел на неё долго. Очень прямо.

— Не принимать решений сегодня.

— Почему?

— Потому что ты хочешь ранить в ответ.

Она медленно кивнула.

— Хочу.

— А завтра захочешь уже не так.

Кузьма повернулся к ним, влезая в разговор с важностью старого судьи.

— Вот тут согласен. Проклятия, как суп, лучше не варить на злой желудок. Вкус портится.

Зоря всё-таки фыркнула сквозь остатки слёз.

— Боги, Кузьма...

— Что? Я мудрость говорю. Народную. Домовую.

Яр не отпустил её. Только чуть ослабил объятие, когда почувствовал, что она уже может стоять сама.

— Завтра посмотрим, — сказал он. — Сегодня — закрой дверь. Разожги печь. Сядь. И дай мне убрать то, что ты разбила.

Зоря вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Это был мой дом.

— Пока ты швырялась, стал общий.

— Это ещё почему?

Он чуть склонил голову.

— Потому что я тут теперь тоже живу. Не забыла?

Она посмотрела на него — и что-то мягкое, упрямое, живое шевельнулось у неё в глазах под всей этой яростью и болью.

— Ладно, — сказала она тихо.

Кузьма тут же спрыгнул с сундука и важно объявил:

— Вот и правильно. А то я уже думал, придётся выдать всем по венику и проводить обряд изгнания глупости. Хотя, — добавил он, оглядев беспорядок, — с нашими деревенскими это обряд долгий. До старости не управимся.

Утро пришло так, будто в мире ничего не случилось.

Пели птицы.

Громко, наперебой, будто лес и сад за ночь решили, что людям со своей дурью и болью можно не мешать, а солнцу — тем более. Сквозь кроны яблонь и старых берёз пробивался тёплый свет, ложился на траву золотыми пятнами, полз по крыше, по крыльцу, по ступенькам. Воздух был уже не ночной — свежий, умытый, с запахом мокрой земли, травы и тонкой речной сырости, которую ещё не успело выбить солнце.

Зоря сидела на ступеньках с деревянной миской на коленях и чистила картошку.

Работа была несложная, привычная, почти упрямая в своей простоте. Ножик тихо скрёб по кожуре, бледные ленты падали в траву у ног. Рукава у неё были закатаны, коса небрежно перекинута через плечо. Лицо — спокойное, но слишком ровное. Такое бывает после слёз, которые ночью всё-таки пришли, хоть и поздно.

Позади дома, у заднего забора, стучал молоток.

Яр с утра ушёл чинить покосившуюся секцию у огорода — то ли и правда было что чинить, то ли просто не умел сидеть без дела, когда в доме воздух ещё не до конца остыл после вчерашнего. Он работал молча. Иногда слышалось, как доска ложится на столб, как глухо входит гвоздь, как трещит старое дерево, уступая силе его рук.

Кузьма сегодня не показывался. Видно, счёл, что после вчерашнего лучше дать людям самим не поубивать друг друга тишиной.

Зоря дочистила одну картофелину, бросила в миску, взялась за следующую.

Калитка скрипнула.

Она подняла глаза и почти сразу узнала, кто идёт.

Марфа.

Старушка сгорбленная, сухонькая, в тёмном платке, завязанном по старой привычке низко на лбу. Шла медленно, опираясь на кривую палку, но взгляд у неё был живой, ясный. Из тех бабок, что переживают и голод, и похороны, и троих мужей, и всё равно потом сидят у окна, щёлкают семечки и знают про деревню больше, чем староста.

Марфа знала ещё Зорину бабку. И мать. И потому к воротам шла не как остальные — не крадучись, не опасливо, а с той осторожной прямотой, которую могут себе позволить только очень старые люди.