— Я просто хотел быть полезным, — пробормотал Яр.

Кузьма замер, потом медленно повернулся к Зоре с лицом человека, услышавшего невозможное.

— Ты слышала? — спросил он шёпотом. — Полезным. Он. Добровольно.

— Слышу, — буркнула Зоря, развязывая повязку. — Это жар у него ещё не весь ушёл.

— А я говорил! — обрадовался домовой. — Я сразу заподозрил недоброе. Нормальный мужчина после такой раны лежит и стонет, а этот встал работать. Ясно же — повредилось что-то внутри.

Яр устало прикрыл глаза.

— Кузьма...

— Что Кузьма? Я волнуюсь. Искренне. Всем домом.

Зоря промыла рану заново. На этот раз Яр терпел молча, только челюсть стиснул так, что по скулам заходили желваки.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ничего ты себе не распорол. Пока.

— Видишь, — негромко сказал он Кузьме.

— Не вижу, а чувствую подвох, — тут же ответил домовой.

Зоря закончила перевязку, закрепила ткань и только потом позволила себе взглянуть на Яра как следует.

Он и правда был ещё очень слаб. Это читалось во всём — в том, как тяжело опирался на локоть, как дышал глубже обычного, как иногда на секунду прикрывал глаза, будто мир становился слишком ярким.

И всё равно полез вставать.

— Зачем? — спросила она уже без злости, просто устало.

Он помолчал.

Потом ответил:

— Не люблю лежать, когда ты одна всё делаешь.

Зоря замерла.

Кузьма тоже.

В горнице вдруг стало очень тихо.

Домовой первый пришёл в себя, хлопнул лапками по бёдрам и трагически возопил:

— Ну всё! Всё! Теперь он ещё и правильные слова говорит! Хозяйка, это не к добру! Я не готов к таким переменам!

Зоря не выдержала и фыркнула.

Яр, несмотря на усталость, тоже усмехнулся.

Кузьма тут же воспользовался моментом и сунул ему миску.

— На. Ешь. Раз уж выздоравливать собрался, делай это прилично. Медленно, под присмотром и не вставая.

Яр взял ложку.

— А если встану?

— Я тебе по второй ноге полотенцем дам.

— Страшная угроза.

— Я мелкий, но злопамятный.

Зоря покачала головой и пошла к печи за новой порцией отвара.

В доме снова становилось по-утреннему шумно, чуть нелепо, почти уютно. И даже боль, страх и вчерашний лес будто отступали на шаг, давая место этой простой, живой возне.

Хотя, конечно, Зоря уже знала:

если Яр сегодня ещё хоть раз попробует встать без спроса, в доме случится новая схватка.

И в ней медведю точно не победить.

Каша оказалась слишком горячей, слишком густой и, по мнению Кузьмы, “исключительно целебной, потому что невкусная”.

— Это как вообще связано? — спросила Зоря, помешивая отвар.

— Напрямую, — важно ответил домовой, стоя у печи и наблюдая за миской так, будто сам её варил. — Всё полезное обязано быть либо горьким, либо противным, либо подозрительным на вид. Иначе люди расслабятся и начнут радоваться.

— Ты сейчас про еду или про жизнь? — поинтересовался Яр, откинувшись на лавке.

— Про всё, — без колебаний ответил Кузьма. — Но особенно про твою кашу. Ешь.

Яр взял ложку с выражением лица человека, который уже видел многое, но не уверен, что готов к этому. Попробовал. Секунду помолчал.

— Это что?

Кузьма победно вскинул лапки.

— Во-о-от! Именно так и должна звучать настоящая лечебная еда!

— Я спросил, что это.

— Овсяная каша с травами.

— С какими?

— С полезными.

— Это не ответ.

— Это всё, что тебе нужно знать.

Зоря, стоявшая у стола спиной к ним, закатила глаза.

— Не драматизируй. Там ромашка, немного мяты и щепоть таволги.

— Зачем?

— Чтобы воспаление не разошлось и голова не трещала, — сказала она, оборачиваясь. — И вообще, не задавай лишних вопросов еде, которая должна тебя поставить на ноги.

Яр ещё раз посмотрел в миску.

— Мне кажется, она хочет меня добить.

— Если бы я хотела тебя добить, — ровно сказала Зоря, подходя ближе, — я бы не тратила на это хорошую таволгу.

Кузьма хрюкнул от восторга и хлопнул себя по коленям.

— Вот за это я и люблю наш дом. Ни одного ласкового слова — а тепло.

Яр покосился на него.

— Тебя никто не спрашивал.

— Конечно. Меня вообще редко спрашивают, а зря.

Яр попробовал съесть ещё ложку, но было видно: сил у него на это меньше, чем упрямства. Ложка чуть дрогнула в пальцах, рука напряглась, и Зоря это заметила сразу.

Подошла ближе. Остановилась рядом.

— Дай сюда.

Он поднял на неё взгляд.

— Что?

— Миску.

— Я сам.

— Очень трогательно. Миску.

Кузьма немедленно замер на месте, как почуяв особенно интересное развитие событий.

Яр прищурился.

— Я не настолько слабый.

— Конечно нет. Поэтому сидишь серый, как зола, и держишь ложку так, будто она сейчас тебя победит.

— Это временно.

— Это очевидно.

— Зоря.

— Яр.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

Потом Кузьма, не выдержав, шёпотом, но очень внятно сказал в пространство:

— Ой, сейчас кто-то будет кормить раненого медведя с ложечки. Матушка-печка, дожил.

— Кузьма, — не оборачиваясь, произнесла Зоря, — исчезни.

— Я уже исчезаю! — оживился домовой. — Но не далеко. Из научного интереса.

— Кузьма.

— Всё, ушёл.

Он не ушёл, конечно. Просто юркнул к печи и выставил оттуда одно ухо, которое, по его мнению, делало его незаметным.

Зоря взяла у Яра миску сама.

Он не отдал сначала. Пальцы его ещё держали край.

— Это унизительно, — пробормотал он.

— Не драматизируй.

— Меня кормят.

— Ты вчера был медведем.

— Это никак не...

— И лежал без сознания у меня на руках, — спокойно закончила она. — Так что, поверь, ложка — не самая страшная часть твоей биографии.

Уголок его рта дёрнулся.

— Жестокая.

— Зато живая.

Она присела на край лавки рядом с ним, зачерпнула кашу, подула немного и протянула ложку.

Яр посмотрел на неё так, будто сейчас решается вопрос его чести, достоинства и, возможно, всей мужской судьбы.

— Если ты кому-нибудь расскажешь...

— Кузьма уже пишет былину, — невозмутимо сказала Зоря.

Из-за печи немедленно донеслось:

— Первая глава называется: “Падение великана”.

— Я тебя вымету вместе с золой, — предупредила Зоря.

— Молчу! — радостно отозвался домовой.

Яр всё-таки открыл рот и съел ложку.

Потом вторую.

Потом третью.

С каждым разом он мрачнел всё меньше и будто бы даже начинал смиряться с тем, что мир иногда несправедлив и приходится принимать помощь там, где раньше предпочёл бы умереть стоя.

Зоря кормила его спокойно, без суеты. Иногда придерживала миску, иногда дула на кашу, когда та была слишком горячей. Сама не смотрела на него слишком долго — но чувствовала его взгляд почти всё время.

В какой-то момент Яр сказал тихо:

— Ты делаешь это так, будто уже привыкла.

Зоря пожала плечом.

— Я кормила раненых и больных до тебя.

— Я не про это.

Она подняла глаза.

И сразу поняла, о чём он.

Про то, как близко они сидят.

Как естественно её рука касается его запястья, когда он чуть тянется за миской.

Как просто она удерживает его от лишнего движения.

Как тихо в доме, несмотря на Кузьму.

И как всё это вдруг стало похоже не просто на заботу — на что-то своё. Домашнее. Почти опасно нежное.

Она отвела взгляд первой.

— Ешь.

Он послушался.

Некоторое время слышно было только, как ложка тихо стукается о край миски и как Кузьма, думая, что его не слышат, шуршит чем-то у печи, явно устраиваясь поудобнее для наблюдения.

Когда каши осталось совсем немного, Зоря вдруг спросила, не глядя на Яра:

— Почему ты тогда за меня заступился?

Он не сразу ответил.

— Когда?

Она чуть повернула голову.

— У реки. И потом. Когда в меня яблоком швырнули. Когда ты кинулся на того мужика. Когда вообще всё это началось. — Она замолчала на секунду. — Почему?