— А если я хочу объясниться?

— Не хочешь. Хочешь снова сделать по-своему. А объясняться тебе теперь поздно.

Мирон провёл ладонью по лицу.

— Она меня теперь ненавидит.

Отец пожал плечом.

— Может. А может, ей просто всё равно.

И это, кажется, задело Мирона сильнее всего.

Потому что ненависть ещё можно принять за чувство.

А равнодушие — нет.

Снаружи дети снова завопили:

— Черныш! Черныш! Кусай за...

— А ну пошли вон! — рявкнул отец так, что за окном сразу кто-то прыснул и разбежался.

Потом он взял со стола кружку с водой, протянул сыну и сказал устало, уже без гнева:

— Пей. И сиди тихо. Ты уже наделал достаточно.

После полудня дом будто наконец выдохнул.

Ночная злость, страх, тяжёлые голоса у крыльца — всё это ещё держалось в стенах, в воздухе, в памяти, но уже не так остро. Остались следы: сбитая с места лавка, перевёрнутая кадка в сенях, треснувшая глиняная кружка у печи, сор на полу, втоптанный в доски с крыльца. Дом пережил чужое вторжение и теперь нуждался в том, чтобы его снова собрать — руками, водой, тряпкой, привычным движением.

Зоря молча повязала платок, закатала рукава и взялась за дело.

Яр сперва просто смотрел.

Она подняла на него глаза, держа в руке веник.

— Ну что?

— Что?

— Будешь стоять красивый и мрачный или всё-таки поможешь?

Он хмыкнул.

— Красивый?

— Мрачный — точно.

Она сунула ему в руки ведро и тряпку. Он взял, не споря, и это уже само по себе было странным. Ещё пару недель назад, подумала бы Зоря, он скорее вышел бы в лес босиком, чем стал по её слову мыть пол в ведьмином доме.

Теперь же только буркнул:

— Куда?

— Лавку вынеси сначала. Потом воду поменяй. И смотри осторожно, там у печи черепок.

— Я вижу.

— Это я на всякий случай. Ты иногда смотришь, а всё равно ломаешь.

Он обернулся через плечо.

— Я?

— Ты.

— И что я у тебя сломал?

Зоря на мгновение задержала на нём взгляд, потом, чуть прищурившись, сказала:

— Спокойную жизнь.

У него дрогнуло лицо. Не улыбка даже — тень её, слишком быстрая, чтобы Зоря успела ею насладиться.

— Не льсти себе, — сказал он.

— Поздно. Уже начала.

Они убирали вдвоём, и в этом было что-то странно мирное.

Яр вынес лавку на двор, вымыл пол у двери, поправил перекосившийся косяк, собрал в ладонь осколки кружки и долго крутил один из них в пальцах, пока Зоря не подошла и не забрала.

— Выброси, — сказал он.

— Нет.

— Зачем тебе битая кружка?

— На счастье, — ответила она сухо.

— После вчерашнего у нас, выходит, его целый дом.

Она фыркнула и наклонилась, чтобы собрать сор под столом. Яр в этот же миг шагнул туда же, и они столкнулись плечами.

Не сильно.

Но тесно.

Зоря замерла на полудвижении. Его рука оказалась рядом с её талией, почти касаясь, а от него пахло водой, тёплым деревом, немного потом и чем-то своим, живым, от чего у неё неожиданно сбилось дыхание. Совсем чуть-чуть. Так, что она сама бы, может, и не заметила — но Яр заметил.

Он не отодвинулся сразу.

И она тоже.

Между ними повисла короткая, тяжёлая пауза, в которой было слишком много того, о чём вслух не говорят. Потом Зоря всё же выпрямилась, убирая со лба выбившуюся прядь.

— Я первая, — сказала она негромко.

— Вижу.

— И не толкайся.

— Это ты под руку полезла.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Удивительно, как ты до сих пор в лесу со всеми деревьями не переругался.

— Я с деревьями как раз лажу.

— А с людьми?

Яр выпрямился, отступил на полшага.

— Уже хуже.

Зоря кивнула так, будто иного ответа не ждала.

— Ну, со мной же как-то справляешься.

Он взял ведро и пошёл к двери.

— Это спорный вопрос.

К тому времени, как в доме стало чисто, на дворе уже совсем разгулялось лето.

Солнечные полосы лежали на вымытом полу, воздух в избе потеплел, запахло мокрым деревом и свежестью. Кузьма, до того сидевший тихо и не лезший под ноги, выбрался из-за печи, осмотрелся и важно кивнул.

— Ну вот. Опять можно жить, как приличным людям.

— Это ты сейчас про кого? — спросил Яр, выливая последнюю мутную воду у забора.

— Про хозяйку, — немедленно ответил домовой. — Ты пока на испытательном сроке.

Зоря, вытирая руки о передник, только головой покачала.

— Не дразни его.

— Я? — оскорбился Кузьма. — Я его облагораживаю.

Яр поставил пустое ведро у колодца и обернулся. Солнце светило ему в лицо, от этого глаза казались светлее — медовые, почти янтарные. Волосы после умывания высохли не до конца и теперь чуть вились у висков.

Зоря слишком долго на него смотрела.

Поймала себя на этом, отвернулась и сказала, как можно ровнее:

— Я в огород пойду. Смородина поспела.

— И что? — спросил он.

— И ничего. Хочешь — иди со мной. Хочешь — сиди и дальше пугай домового видом.

— Я не пугаюсь! — обиженно пискнул Кузьма. — Я раздражаюсь!

— Это у тебя врождённое, — сказала Зоря и сошла с крыльца.

Яр пошёл за ней.

Огород у дома был небольшой, но ухоженный — грядки с луком, укропом и маком, кусты смородины, крыжовника, ряд малины вдоль плетня. Земля ещё хранила дневное тепло. Над цветами лениво гудели пчёлы. В тени куста воздух был гуще и пах сладко — ягодой, листьями, солнцем.

Зоря наклонилась к кусту чёрной смородины, раздвинула ветки и начала собирать ягоды в маленькую глиняную миску. Движения у неё были неторопливые, уверенные; тонкие пальцы легко скользили между листьями, не ломая веток. Яр стоял рядом, прислонившись плечом к столбу сушил, и смотрел.

— Помочь? — спросил он наконец.

— Помоги.

Он подошёл.

Они собирали молча. Иногда пальцы их почти встречались на одной ветке, и каждый раз Зоря чувствовала это раньше, чем видела. Будто тепло от его рук доходило до неё само по себе. Один раз он всё-таки коснулся её запястья — нечаянно, самым краем пальцев, — и она вздрогнула.

Яр замер.

— Холодные руки? — спросил он тихо.

— Нет.

— Тогда что?

Зоря сорвала ещё ягоду, не глядя на него.

— Ничего.

Он не поверил. Она знала.

Через несколько минут миска была почти полной. Зоря выпрямилась, сорвала с листа каплю росы, стряхнула на землю и вынула из миски самую крупную ягодину.

— На.

Яр посмотрел на её ладонь.

— Я не ребёнок.

— Я и не сюсюкаю. Просто попробуй.

Он взял ягоду, но не сразу. Кончики его пальцев скользнули по её коже — медленно, нечаянно-долго. У Зори в груди что-то дрогнуло. Яр, кажется, тоже это почувствовал, потому что взгляд его на мгновение потемнел.

Он положил ягоду в рот, раздавил языком.

— Кислая, — сказал.

— Врёшь.

— Немного.

— Так и знала.

Она улыбнулась — едва заметно, по-настоящему. Потом села на низкую лавочку у грядок, поставила миску рядом и сорвала ещё одну ягоду уже себе. Яр остался стоять, потом, после короткой паузы, сел рядом.

Слишком близко для случайности.

Локтем она чувствовала тепло его руки. Плечом — его присутствие. Слишком большое, слишком живое, чтобы не замечать.

Некоторое время они просто ели смородину.

Потом Зоря сказала:

— Расскажи.

Он не повернул головы.

— О чём?

— О себе.

— Зачем?

— Потому что я о тебе почти ничего не знаю. Потому что ты живёшь в моём доме. Потому что я хочу понимать, кого привела с рынка.

— А если не захочу?

Она взяла ягоду, задумчиво покрутила её в пальцах.

— Тогда не скажешь.

— И всё?

— И всё.

Он покосился на неё.

— Не будешь тянуть из меня слова клещами?

— Нет.

— Колдовством?

— Это было бы слишком просто.

На этот раз он всё-таки усмехнулся — совсем чуть-чуть.

Зоря повернулась к нему вполоборота, поджав под себя ногу.