— У Малашки овцы с утра ещё ходили...

— Я такого не видел, Зоряна, ей-богу, не видел...

Она почти не отвечала.

Шла быстро, держа сумку у бедра, и смотрела вперёд. Утро уже успело перевалить к полудню, солнце стояло высоко, грело сильно, но легче от этого не становилось. Чем ближе они подходили к деревне, тем явственнее тянуло тревогой — не магической даже, а самой обычной, человеческой. В воздухе стоял гул голосов, собачий лай, крики, мычание и тот особый шум, который бывает, когда беда разом накрывает много дворов.

На улице их заметили сразу.

Люди оборачивались.

Перешёптывались.

Кто-то отводил глаза.

Кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально.

Но никто не посмел сейчас сказать ни слова поперёк.

Не в тот момент, когда у них под загонами валился скот.

— Где хуже всего? — спросила Зоря, не замедляя шага.

— У Еремея, — сразу ответил Степан. — Бык большой, если его не поднять — всё, конец. А от него уже у других пошло, поди.

— "Пошло", — мрачно повторила Зоря. — Хворь не пожар, чтоб по забору скакать. Показывай.

У двора Еремея уже толпился народ.

Мужики стояли у ворот, бабы жались поодаль, кто-то крестился, кто-то спорил шёпотом, кто-то просто смотрел на землю. Когда Зоря вошла, толпа расступилась сама собой. Не из уважения даже — из нужды.

На земле, в тени сарая, лежал бык.

Огромный, тяжёлый, с раздутыми боками и мутными, налитыми глазами. Он дёргал ногой, из ноздрей шла пена, на губах висела слюна. От шкуры уже шёл дурной горячий запах болезни.

Еремей, красный, мокрый от пота, с всклокоченной бородой, метнулся к Зоре так, будто готов был и на колени упасть, и тут же обвинить её во всём — всё сразу.

— Спаси, ведьма, — выдохнул он. — Смотри, что с ним!

— Отойди, — сказала Зоря.

Он отступил.

Она присела у головы быка, не боясь ни слюны, ни тяжёлого дыхания. Осторожно отвела веко. Пощупала десну. Приложила ладонь к шее, к вздутому боку. Нахмурилась сильнее.

— Когда на выпас выводили?

— Вчера с утра. Как всегда.

— Где пасли?

— В низине. У речки. Там трава жирнее.

Зоря тихо цокнула языком.

Потом встала.

— Воду пил?

— Пил. А кто ж не пил?

Она оглядела двор.

— Ещё кто заболел у тебя?

— Корова одна странная стоит. И телок лёг.

— Покажи потом.

Из толпы донёсся женский голос:

— У меня овца сдохла уже!

— И у меня телёнок на ногах не держится!

— Зоряна, ко мне тоже зайди!

— Да тише вы! — рявкнул Еремей, но сам тут же сорвался: — Так что с быком-то?!

Зоря медленно выпрямилась и обвела всех взглядом.

— Это не обычное вздутие.

Шум мгновенно стих.

— А что? — спросил кто-то.

Она смотрела не на людей, а как будто сквозь них — в сторону реки, туда, где за дворами тянулись луга и низина.

— Дурная вода, — сказала она наконец. — Или дурное место. Может, трава у кромки пошла не та. Может, из низины что поднялось. Но это не зараза в том виде, как вы думаете. Не от коровы к овце и не от овцы к быку. Они все взяли одно и то же.

— Что значит — дурное? — резко спросил Еремей.

— То и значит.

— Это порча? — шёпотом выдохнула какая-то баба.

Толпа сразу качнулась.

Вот оно.

Вот то слово, которого они ждали и боялись.

Зоря скривилась.

— Если б это была порча, ты бы уже первым побежал обвинять меня, Еремей. А я тебе пока говорю: заткнись и слушай.

Еремей открыл рот.

Закрыл.

Люди смотрели на неё, затаив дыхание.

— Всех, кто пил в речной низине, — больше к воде не пускать, — приказала Зоря. — На тот луг не выводить никого. Ни коров, ни овец, ни коз. Воду из колодцев таскать. Чистую. Сейчас же.

— А этих? — Степан кивнул на быка.

— Этих смотреть по дворам. Кому можно — дам отвар и уголь. Кому брюхо не встало колом — ещё вытянем. Кому уже глаза стекленеют... — Она бросила короткий взгляд на лежащего быка. — Тем, может, и не поможет.

По толпе прошёл тяжёлый, тёмный выдох.

— Значит, сдохнут? — глухо спросил Еремей.

Зоря повернулась к нему резко.

— Я сказала “может”. Не заставляй меня жалеть, что вообще пришла.

Он отвёл глаза.

Она снова присела возле быка, достала из сумки маленький нож и быстро, уверенно надрезала кожу на шее у основания. Не глубоко — ровно столько, сколько нужно. Тёмная, густая кровь пошла туго, с неприятным запахом.

Зоря нахмурилась ещё сильнее.

Нет.

Это было не просто гнилое вздутие от плохой травы.

Что-то в крови было не так. Тяжёлое. Будто вода из низины напоила скот не только сыростью, но ещё и чем-то старым, дурным, болотным.

Она поднялась и вытерла нож о тряпицу.

— Ведите меня к остальным.

Следующий час прошёл в дворах.

Она ходила от загона к загону, от сарая к сараю, осматривала коров, трогала животы, заглядывала в глаза, нюхала ведра с водой, заставляла мужиков таскать чистую золу, уголь, соль. На кого-то рявкала. Кого-то отталкивала с дороги. Кому-то велела заткнуться и не ныть. Кому-то — бегом тащить кипяток.

Страх у людей был настоящий, и потому слушались её почти беспрекословно.

Но чем дольше Зоря ходила по дворам, тем сильнее внутри у неё холодело.

Слишком много скота.

Слишком быстро.

Слишком одинаково.

И везде — одна нитка, один след.

Низина у реки.

Когда она вышла со двора Малашки, где две овцы уже лежали пластом, а третья только начинала дышать с хрипом, на дороге её догнала Марфа.

Старушка, запыхавшаяся, опиралась на палку, но взгляд у неё был по-прежнему цепкий.

— Ну? — спросила она тихо.

Зоря посмотрела на неё.

— Плохо.

— Ясно.

— Кто-то должен был давно понять, что к тому лугу лучше не ходить.

Марфа сплюнула в пыль.

— Люди думают, если трава зелёная, значит, богом данная.

— Люди вообще много чего думают лишнего.

Старушка покосилась на неё.

— Это река?

Зоря медленно кивнула.

— Не сама река. Что-то в низине. Поднялось или проснулось. Я ещё не знаю.

Марфа нахмурилась.

— После Мирона?

Зоря резко посмотрела на неё.

Старушка не дрогнула.

— Я старая, — сказала она. — И не совсем дура.

Зоря отвела взгляд в сторону лугов, которых отсюда не было видно, но которые она сейчас чувствовала почти кожей.

Сырость.

Ил.

Тягучую тяжесть.

И тонкий дурной шёпот, который не принадлежал ни траве, ни воде.

— Возможно, — сказала она тихо.

Марфа перекрестилась.

— Это плохо.

— Я уже заметила.

В этот момент из дальнего двора снова раздался крик:

— Зоряна! Скорее сюда!

Она стиснула челюсти.

— Скажи им: никого к низине не пускать. Ни детей, ни скотину. Если кто ослушается — пусть потом сам роет себе яму.

— Скажу.

Марфа уже повернулась идти, но потом остановилась.

— Ты одна с этим справишься?

Зоря усмехнулась коротко и зло.

— А у меня есть выбор?

И не дожидаясь ответа, пошла дальше — туда, где над очередным двором уже поднимался новый людской гул.

К полудню деревня уже захлебнулась в суете.

Крики, мычание, топот, плач детей, ругань мужиков, лай собак — всё слилось в один липкий, изматывающий шум. Зоря переходила от двора к двору, раздавала указания, смешивала отвар, щупала пульс у скотины, ругалась, заставляла таскать воду и уголь, но внутри всё сильнее крепло одно: здесь она только затыкает дыры. Источник — не здесь.

Источник там. В низине. У реки.

Она вышла со двора Савки, вытерла руки о передник и резко повернулась к Степану, который всё ещё крутился поблизости, не в силах решить — помогать ей или просто ходить следом от ужаса.

— Мне нужна дорога к нижнему лугу.

Он опешил.

— Сейчас?

— Нет, через три дня, когда всё передохнет окончательно.

— Зоряна… — Он сглотнул. — Может, не надо туда одной?