— Это отвратительная логика.

— Зато честная.

— Ненавижу, когда ты честный.

— Врёшь.

— Иногда — нет.

Он тихо усмехнулся. Тропа начала спускаться ниже. Воздух стал холоднее. Из темноты впереди уже проступала серебристая полоска воды между камышами. Зоря остановилась. Подняла руку, предупреждая Яра.

— Дальше молча.

Он кивнул. Внизу, в низине, было темнее, чем вокруг. Будто ночь там лежала гуще, тяжелее. Камыши не шуршали. Вода не плескалась. И это молчание было хуже любого воя. Зоря почувствовала, как под кожей поднимается знакомый холодок.

Ждёт. Оно уже ждало их. Она шагнула вниз первой, к лугу, к чёрной воде, где между камышей едва заметно белело что-то, слишком похожее на лицо.

Зоря спустилась в низину медленно, не отрывая глаз от воды.

Трава здесь была выше колена и мокрая от ночной сырости. Подол сразу отяжелел, к сапогам липла грязь. Воздух стоял неподвижный, густой, с запахом тины, сырой земли и чего-то старого, как вода в заброшенном колодце.

За спиной, в двух шагах, бесшумно шёл Яр. Зоря не оборачивалась, но чувствовала его слишком ясно — как чувствуют в темноте живое тепло рядом. Это одновременно мешало и странно успокаивало.

У самого берега она остановилась. Лицо между камышей уже исчезло. Чёрная поверхность реки лежала тихо, только редкая рябь чуть трогала край воды. Но тишина эта была не мирная. Скорее выжидающая.

— Здесь, — шепнула Зоря.

Она опустилась на колено, поставила сумку на землю и быстро начала доставать всё нужное.

Сначала — мел. Потом — соль. Потом — три чёрные свечи и льняную нить. Яр молча стоял рядом, пока она не подняла на него глаза.

— Дальше не подходи, — сказала Зоря тихо. — Встанешь у того корня. Видишь?

Он посмотрел туда, куда она кивнула. Старая ива, выросшая почти у самой воды, выпирала из земли узловатыми корнями, как пальцами. Оттуда хорошо было видно и круг, и берег.

— Вижу.

— Если я скажу “не смотри” — не смотри. Если скажу “отойди” — отойдёшь. Если вода начнёт звать — не отвечай.

— Я помню.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она задержала на нём взгляд ещё на миг, будто хотела убедиться, что он и правда понял. Потом отвернулась и провела мелом по земле первую черту. Круг вышел неровным — низина была сырая, трава мешала, земля проседала под пальцами, — но Зоря не пыталась сделать его красивым. Только рабочим. Замкнутым. Достаточно крепким, чтобы удержать одну тварь хотя бы на пару лишних вдохов.

Вторым кругом она отметила внешнюю границу. Между ними просыпала соль. У трёх точек поставила свечи. Четвёртую сторону оставила пустой — для выхода силы, если придётся рвать обряд резко.

Яр наблюдал молча. Луна ещё не поднялась высоко, и света было мало. Дрожал огонёк спички, когда Зоря зажгла первую свечу. Потом вторую. Третью. Тусклое пламя выхватило из тьмы её лицо, руки, край чёрной воды — и камыши впереди словно отступили ещё дальше.

— Дай нож, — сказала она, не оборачиваясь.

Яр сразу шагнул ближе, протянул ей завернутый в холст клинок и тут же отступил обратно.

— И не сходи с места, — бросила она.

— Пока не собирался.

— Вот и хорошо.

Зоря развернула холст, положила нож перед собой и достала из сумки серый лоскут рубахи Мирона, который ей всё-таки отдали — не без слёз, подозрений и перекрестков со стороны вдовы. Ткань пахла затхло, потом и немного дымом.

Якорь. То, за что тварь уже зацепилась. Она положила лоскут в миску, туда же бросила полынь, щепоть зверобоя и соль. Потом надрезала палец — коротко, без колебания — и стряхнула несколько капель крови на ткань.

Сразу стало холоднее. Яр это тоже почувствовал — Зоря услышала, как он едва заметно изменил дыхание.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я стою.

Кровь впиталась в рубаху быстро, почти жадно. Пламя свечей дрогнуло разом. Река ответила. Сначала едва заметно — мелкой рябью у берега, словно кто-то тяжёлый повернулся под самой водой. Потом тишина вокруг сгустилась ещё сильнее. Даже кузнечики смолкли. Даже ночной ветер, казалось, обошёл низину стороной.

Зоря села внутри круга, положила ладони на колени и заговорила.

Слова пошли старые, тёмные, не для церковного слуха. Не молитва. Не просьба. Призыв и граница, договор и угроза сразу. Она называла воду водой, берег берегом, мёртвое — мёртвым, живое — живым, а то, что застряло между, велела выйти и ответить за взятое.

Голос её звучал тихо, но ровно. Свечи горели ниже, чем должны были. Огонь у них стал синеватым. Яр стоял у ивы, не шевелясь. Только глаза его не отрывались от воды. На третьем повторе слова отклик пришёл. Камыши впереди дрогнули. Потом разошлись, будто кто-то невидимый провёл по ним рукой. И из воды снова поднялось лицо. На этот раз выше. Плечи не показались, тела под ним не было, только тёмная, густая вода, из которой проступали бледные щёки, впалый рот и длинные чёрные волосы, распластанные по поверхности, как водоросли. Глаза у него были слишком пустые для живого и слишком внимательные для мёртвого.

Яр чуть подался вперёд.

— Не двигайся, — повторила Зоря уже жёстче.

Лицо медленно повернулось к ней. И улыбнулось. Не губами даже. Чем-то глубже и хуже. Зоря не моргнула.

— Ты взяла его, — сказала она. — И взяла скот.

Круги пошли по воде.

— Назови себя.

Тишина. Потом в голове у неё будто прошёлестело: ты знаешь.

Она стиснула зубы. Да. Часть её и правда знала. Чувствовала за этой речной мерзостью не просто голод, а судьбу. Чью-то оборванную, утянутую вниз, забытая злость которой перележала под водой слишком долго. Но имя — это сила. И пока тварь не назовёт себя или пока имя не будет найдено по-настоящему, связь останется неполной.

— Назови себя, — повторила Зоря. — Или уйдёшь безымянной.

Лицо на воде дёрнулось, будто от злости. Пламя свечей вытянулось вверх тонкими языками. И тут тварь заговорила уже не только с Зорей.

— Яр.

Голос прозвучал тихо. Почти как шёпот женщины на ухо. Чуть хриплый. Ласковый. Зоря рвано выдохнула.

— Не слушай!

Яр не ответил. Он весь напрягся, будто от этого голоса у него под кожей натянулась невидимая струна. Лицо медленно повернулось к нему.

— Ты уже умирал, — прошелестела вода. — Ещё раз недолго.

— Яр, не смотри на неё! — резко сказала Зоря.

Он отвёл взгляд в сторону, на корни ивы, но было видно: голос уже задел его. Как задевает не ухо, а что-то внутри, что отвечает на страх раньше, чем разум успевает вмешаться. Тварь снова перевела взгляд на Зорю.

— Ты тоже, — прошептала она. — Останешься одна.

И прежде чем Зоря успела ответить, вода дрогнула. На миг ей показалось, что перед ней уже не речное лицо. А бабка. Старая, сухая, с тем самым тяжёлым взглядом, каким она смотрела перед смертью, когда понимала, что не успела научить, договорить, додержать. У Зори перехватило горло. Свеча слева едва не погасла.

Нет.

Она резко полоснула воздух ножом и сказала вслух первое пришедшее на ум — грубо, зло, по-живому:

— Не смей брать её лицо, дрянь.

Видение лопнуло. Снова вода. Снова бледное женское лицо. И в глазах — уже не насмешка, а голодная злость.

— Вот так, — сказала Зоря, чувствуя, как сердце колотится в рёбра. — Это ты и есть. Не она. Не память. Не правда. Только река и падаль под ней.

Вода резко вспухла у берега. Будто кто-то ударил изнутри. Яр невольно шагнул ближе.

— Назад! — рявкнула Зоря.

Он остановился. Сущность шевельнулась вся. Не телом — воды вокруг неё стало больше, она пошла вверх, вздулась, как тёмный пузырь, сохраняя лицо в центре. Камыши вокруг полегли, словно от подземного ветра.

— Ты не удержишь, — прошелестело у Зори в голове. — Тонко. Тонко здесь. Всё откроется.

— Закрою, — ответила она.

— Кровью?

Слово ударило остро. Зоря стиснула нож крепче.

Так. Значит, почуяло. Конечно поч связать такую дрянь по-настоящему, крови нескольких капель может не хватить. Она и сама это понимала ещё на подход он вчера падает на колени у шалаша. Как в мокрой траве под ним расползается кровь. Как глаза у него закрываются, а она не успевает — не удерживает — не доводит.