Глеб нахмурился.

— Ты это к чему сейчас?

Степан посмотрел на Мирона.

— К тому, что не мешало бы их припугнуть. Обоих.

Мирон медленно поставил кружку на землю.

— Как это — припугнуть?

Степан пожал плечами, словно речь шла о чём-то совсем обыденном.

— Ну как. Прийти вечером. Поговорить по-мужски. Объяснить, чтоб по деревне не разгуливали, людей не бесили. Чужака — особенно. Он тут никто. Пусть знает место.

Павел скривился.

— «Поговорить по-мужски» — это у тебя обычно кулаками, если собеседник не согласен.

— А если согласен — ещё лучше, — ухмыльнулся Степан.

Глеб покачал головой.

— Дурная затея.

— Почему?

— Потому что это дом Зори. Не кабак у тракта. И потому что, если тот здоровяк тебе челюсть свернёт, я потом смеяться буду до жатвы.

Степан отмахнулся.

— Не один пойду.

И снова посмотрел на Мирона.

Слишком прямо.

Слишком понятно.

Мирон почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось что-то тёмное, стыдное и очень соблазнительное.

Пойти. Не одному. Не драться, нет. Просто показать. Просто напомнить. Просто сделать так, чтобы Яр наконец понял: здесь не лес, и не всё ему позволено.

— Ну? — спросил Степан. — Или так и будешь ходить с кислой рожей, пока дети дразнят?

Удар попал точно.

Мирон вскинул голову.

— Не дети меня задевают.

— А кто? — лениво спросил Павел. — Он?

— Она, — глухо сказал Мирон прежде, чем успел прикусить язык.

Все трое замолчали.

Глеб вздохнул, потёр переносицу.

— Ну вот. Так я и думал.

Степан усмехнулся — коротко, без тепла.

— Тем более. Значит, надо идти.

Павел покачал головой.

— Слушай, Мирон. Если честно — худая это мысль. Одно дело позубоскалить, другое — к ведьме во двор лезть. Потом ещё коровы дохнуть начнут, и все на нас пальцем покажут.

— Да никто не узнает, — отмахнулся Степан. — Вечером зайдём. Постучим. Скажем пару ласковых. Если полезет — осадим. Всё.

— Ага, «всё», — буркнул Глеб. — А потом Яр тебе голову оторвёт, и тоже будет «всё».

Степан упрямо повёл плечом.

— Не оторвёт. Трое против одного.

— Там ещё Зоря.

— Баба.

На этот раз даже Павел поморщился.

— Ты её плохо знаешь, если думаешь, что это ничего не меняет.

Мирон молчал.

Он слышал их всех, но будто издалека. Перед глазами стояла не эта вечерняя посиделка, а Зоря на улице — холодная, спокойная, чужая. И Яр рядом с ней. Молчаливый. Уверенный. Как будто ему действительно есть место возле неё.

Это жгло хуже насмешек.

Глеб, видя, как Мирон уходит в себя, толкнул его локтем.

— Эй. Ты хоть думай, прежде чем делать глупость. Хочешь ещё сильнее всё испортить?

Мирон криво усмехнулся.

— А что, по-твоему, мне теперь? Сделать вид, будто ничего не было?

— Ну... — Глеб почесал подбородок. — Для начала — да.

Степан фыркнул.

— Вот потому ты и будешь всю жизнь у мельницы сидеть. А я говорю — надо действовать.

Павел вздохнул.

— Тебе бы только действовать, лишь бы руками. Головой ты устаёшь, что ли?

— Зато не ною, как некоторые.

— Это кто тут ноет?

— Да оба вы.

— Тихо, — оборвал их Мирон.

Они замолчали.

Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в землю.

Потом поднял глаза на Степана.

— Если идти, — сказал он медленно, — то не бить.

Глеб выругался вполголоса.

Павел тоже тихо, но очень выразительно произнёс:

— О, только не это.

Степан, наоборот, расплылся в довольной улыбке.

— Да кто говорит бить? Так. Попугать слегка.

— Чтобы он из дома вышел, — добавил Мирон, уже словно оправдываясь перед самим собой. — И понял, что здесь ему не рады.

— Во-от, — кивнул Степан. — Наконец разумный разговор.

Глеб смотрел на них мрачно.

— Вы оба дураки.

— Может, и так, — отрезал Мирон. — Но я не хочу больше быть посмешищем.

Павел бросил в пыль шелуху от семечки.

— А после этого, думаешь, станешь?

Никто не ответил.

Ночь надвигалась медленно. Где-то в стороне тявкала собака, за деревней гудели поздние жуки, в тёмных окнах зажигались огни.

И вместе с ночью в Мироне крепла та самая дурная решимость, от которой потом редко бывает что-то хорошее.

Он ещё мог передумать.

Но уже не хотел.

К вечеру дом притих так, как притихает перед бурей — не мирно, а настороженно.

Солнце уже село за лес, и на дворе быстро густели сумерки. В окне ещё держался тусклый сероватый свет, но в избе пришлось зажечь лучину. Она потрескивала у печи, бросала рваные тени на стены, на стол, на травы под потолком. Пахло дымом, горячим железом заслонки, сушёной полынью и чем-то горьким, почти лекарским — Зоря крошила в ступке коренья для завтрашних отваров.

Яр сидел у порога на низкой лавке и правил ременной пояс ножом. Лезвие тихо скребло по коже, и этот звук раздражал его самого, потому что совпадал с тем, что скребло внутри.

Зоря несколько раз посмотрела на него украдкой, потом не выдержала:

— Да скажи уже.

Он не поднял головы.

— Что?

— Что тебя грызёт.

— Ничего.

— Врёшь.

Нож в его руке замер.

— Ты всегда всё видишь, да?

— Когда человек сидит с таким лицом, будто вот-вот стену укусит, — да, вижу.

Он усмехнулся краем рта, но как-то зло.

— Удобно тебе.

— Нет, — спокойно сказала Зоря. — Мне от этого чаще лишняя головная боль.

Яр положил нож на колено и наконец посмотрел на неё.

— У тебя сегодня по деревне лица были.

— Какие ещё лица?

— Такие. — Он повёл плечом. — Смотрят, молчат, а внутри уже всё решили.

Зоря растёрла между пальцами сухой лист, понюхала, отложила.

— Они всегда так смотрят.

— Сегодня — хуже.

— Сегодня им было интересно.

— Нет. — Он коротко качнул головой. — Сегодня они ждали.

Теперь уже она подняла на него глаза.

— Чего?

— Что дальше будет.

Зоря молчала пару ударов сердца. Потом отвернулась к ступке.

— Пусть ждут.

— Тебе всё равно?

— Мне? — Она сухо усмехнулась. — Я тут живу. Мне давно не всё равно. Просто я привыкла не плясать под каждый чужой шёпот.

Яр помолчал, глядя в темнеющее окно.

— Мирон не отстанет.

Зоря резко, коротко стукнула пестиком по ступке.

— Знаю.

— И ты всё равно днём так с ним говоришь.

— А как надо было? — Она повернулась к нему. — Улыбнуться? Извиниться? Сказать: "Прости, Мирон, что я не та, какую тебе удобно любить"?

Яр прищурился.

— Я не это сказал.

— А что ты сказал?

— Что он не отстанет.

Она устало выдохнула.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего. — Он поднялся. — Просто говорю, как есть.

— Нет, Яр. Когда ты таким голосом "просто говоришь, как есть", это обычно значит, что ты уже мысленно кому-то шею свернул.

Он медленно подошёл к столу.

— А если и так?

Зоря встретила его взгляд, не отступив.

— Тогда сначала скажи мне.

— Зачем?

— Затем, что это мой дом. Моя деревня. Мои люди, какими бы дурными они ни были. И если здесь будет кровь, я хочу знать — чья и за что.

Он долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

— Ты всё ещё считаешь их своими?

— Да.

— Даже таких, как он?

— Даже таких.

Яр усмехнулся — уже без всякого веселья.

— Зря.

— Может быть.

Они замолчали.

Лучина трещала. За стеной шуршал ветер в смородине. Из-под печи не доносилось ни звука — Кузьма, видно, тоже чуял неладное и сидел тихо, как мышь перед совой.

Яр вдруг спросил:

— Если придут, ты откроешь?

Зоря ответила не сразу.

— Открою.

— Зря.

— Если не открою, начнут ломиться.

— А так войдут.

Она вскинула бровь.

— Ты это сейчас говоришь, будто сам стоять не собираешься.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними был только край стола.