За окном тихо шуршали листья. На печи сопел Кузьма. В доме пахло мятой и дымом.

Яр поставил чашку рядом и посмотрел на неё прямо.

— Утром мне не дали договорить.

— Смотря кто, — пробормотала Зоря.

— Твой домовой.

— Он не мой. Он сам по себе бедствие.

— Всё равно.

Он помолчал.

Зоря чувствовала, как у неё внутри снова собирается то самое странное напряжение — тёплое и тревожное одновременно. Захотелось встать. Или сказать что-нибудь злое. Или хотя бы напомнить ему, что он ранен и ему нельзя волноваться.

Ничего из этого она не сделала.

— Ты спросила, что бы мне было жаль, если бы я тогда умер, — сказал Яр.

Она медленно кивнула.

— Да.

— Я не успел бы сказать, что ты стала мне дороже, чем должна была.

Зоря не шевельнулась.

Только пальцы у неё медленно сжались на складке юбки.

Яр говорил негромко. Без красивых слов. Без того, чем люди обычно смягчают правду, когда боятся её спугнуть.

— Я не собирался, — продолжил он. — Когда пришёл сюда, думал только, как пережить этот год, не привязаться ни к дому, ни к тебе, ни к чему. Мне так проще всегда было. Пришёл — ушёл. Не остался — не потерял.

Он коротко усмехнулся.

— Не вышло.

Зоря слушала, не поднимая глаз.

Потому что если бы подняла, пришлось бы отвечать не только словами.

— Ты злишь меня, — сказал Яр. — Постоянно. Командуешь. Смотришь так, будто насквозь видишь. Всё время пытаешься делать вид, что тебе никто не нужен. И всё равно...

Он замолчал.

Зоря наконец посмотрела на него.

— И всё равно? — тихо спросила она.

Он выдержал её взгляд.

— И всё равно я всё время думаю о тебе.

В доме стало так тихо, что она услышала, как у Кузьмы на печи что-то скрипнуло под боком.

Будто сам дом осторожно повернулся и стал слушать.

Зоря открыла рот.

Закрыла.

Потом всё-таки сказала — хрипловато, не так уверенно, как хотела:

— Ты очень не вовремя решил быть честным.

— Знаю.

— И я не просила тебя...

— Знаю.

— И это всё очень неудобно.

— Да.

На последнем слове она всё-таки нервно усмехнулась.

— Почему ты со всем соглашаешься? Это раздражает.

— Потому что ты права.

— Не делай так.

— Как?

— Не смотри на меня так спокойно, когда говоришь такие вещи.

Он чуть склонил голову.

— А как мне смотреть?

Она беспомощно качнула головой.

— Не знаю.

И в этом «не знаю» было больше правды, чем в любом её прежнем упрямстве.

Яр медленно, очень медленно поднял руку. Не торопясь, давая ей время отпрянуть, оттолкнуть, отвести взгляд.

Зоря не отстранилась.

Тогда он коснулся кончиками пальцев её щеки.

У неё внутри всё дрогнуло так сильно, что пришлось задержать дыхание.

Его ладонь была тёплой. Немного шершавой. Очень осторожной — не как у человека, который привык брать, а как у того, кто до сих пор не до конца верит, что ему позволят.

— Я не хочу уходить, — сказал он тихо.

Зоря закрыла глаза на секунду.

Это было то, чего она боялась услышать.

И, наверное, хотела сильнее всего.

— Ты не можешь сейчас говорить такое, — прошептала она. — Ты ранен, у тебя жар, ты после превращения, ты...

— Я это думал и раньше.

Она открыла глаза.

Он всё ещё смотрел на неё так же прямо, так же спокойно.

Без нажима.

Без игры.

Просто правдой.

— Зоря, — сказал Яр, — я не умею красиво. Но если уж говорить как есть — я остался бы не потому, что должен. А потому, что хочу быть рядом с тобой.

У неё в горле стало тесно.

Слишком много всего разом.

Страх.

Радость.

Недоверие к собственной радости.

И то тихое, опасное счастье, которое она слишком давно не подпускала к себе близко.

— Ты сам не знаешь, о чём говоришь, — сказала она почти шёпотом.

— Знаю.

— Нет. Ты... — Она нервно облизнула губы. — Ты просто сейчас здесь, в доме, тебе тепло, тебя лечат, о тебе заботятся. Это не то же самое.

— Может быть, — согласился он. — Но я жил и в холоде, и один, и без заботы. И знаю разницу.

От этого ответа ей стало совсем нечем защищаться.

Она усмехнулась — слабо, обречённо.

— Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи.

— Вру. Это случайно выходит.

Зоря всё-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Яр заметил.

Конечно, заметил.

И, наверное, именно это дало ему смелость. Потому что в следующую секунду он чуть подался ближе.

Не резко.

Не требовательно.

Только настолько, чтобы она поняла.

Зоря замерла.

Сердце у неё застучало так громко, что, казалось, сейчас разбудит Кузьму.

— Если скажешь нет, — тихо произнёс Яр, — я остановлюсь.

Она смотрела на него и понимала, что всё ещё может отвернуться.

Сказать что-нибудь колкое.

Вспомнить про рану.

Про год.

Про страх.

Про то, что ведьмам нельзя так глупо доверяться тому, кто пришёл из ниоткуда.

Но вместо этого сама подалась к нему навстречу.

Совсем немного.

И этого оказалось достаточно.

Он поцеловал её осторожно.

Так, будто и правда боялся спугнуть.

Тёпло.

Мягко.

Почти неверяще.

У Зори на мгновение исчезли все мысли.

Остался только этот тихий, короткий поцелуй.

Тепло его ладони у щеки.

Запах трав, дыма и чего-то лесного, живого.

И чувство, будто мир вдруг стал одновременно и страшнее, и правильнее.

Когда он отстранился, между ними осталось всего несколько пальцев воздуха.

Оба молчали.

Потом Зоря выдохнула:

— Ну всё.

Яр моргнул.

— Что — всё?

— Теперь ты точно невыносим.

Он усмехнулся — почти счастливо.

— А до этого был терпим?

— Нет. Но теперь особенно.

Она хотела встать, но он успел коснуться её пальцев.

Не удерживая — просто спрашивая.

Зоря посмотрела вниз, на его руку, потом снова на него.

И вместо того чтобы уйти, пересела ближе.

Так, что плечо её коснулось его плеча.

Они сидели молча, в тёплой вечерней полутьме, слушая, как дом дышит вокруг них.

А с печи вдруг раздался совершенно трагический шёпот Кузьмы:

— Я всё-таки не сплю.

Зоря вздрогнула и закрыла лицо ладонью.

Яр тихо рассмеялся.

— Я сейчас скину тебя с печи, — безнадёжно сказала Зоря.

— Не надо, — отозвался Кузьма. — Я старый, хрупкий и вообще уже морально травмирован. Но, между прочим, очень рад.

— Замолчи.

— Молчу. Только одно скажу.

— Нет.

— Всё равно скажу, — важно ответил домовой. — Наконец-то. А то я уж думал, вы до зимы будете вокруг друг друга кругами ходить, как два пня с чувствами.

Яр снова рассмеялся, уже не скрываясь.

И Зоря, как ни старалась, тоже.

Утро началось подозрительно тихо.

И именно поэтому Зоря проснулась с плохим предчувствием.

Свет уже пробивался в щели ставен, мягкий, золотистый, утренний. В саду орали птицы так, будто у них на рассвете было собрание по самым срочным делам. Из-за занавески тянуло теплом печи и запахом чего-то мучного — значит, Кузьма уже не спал и, что гораздо опаснее, уже был при деле.

Зоря полежала ещё секунду, глядя в потолок.

И очень отчётливо вспомнила вчерашний вечер.

Тёплую полутьму.

Яра рядом.

Его ладонь у своей щеки.

Поцелуй.

И это идиотское, невозможное чувство, от которого до сих пор делалось и страшно, и хорошо одновременно.

Она резко села на постели.

— Ой, — донеслось из-за занавески сладким голосом Кузьмы. — Кто-то проснулся с мыслями.

Зоря зажмурилась.

— Нет.

— Да.

— Кузьма.

— Я ещё ничего не сказал.

— Вот и не начинай.

— Поздно, — радостно сообщил домовой. — Я уже начал с самого рассвета. Просто ты спала и не оценила.

Зоря мрачно откинула одеяло и вышла в горницу.