У Зори пересохло во рту. Она осторожно провела пальцами по краю повязки. Сухо. Чисто. Лучше, чем могло быть. Но ей нужно было убедиться. И потому она наклонилась чуть ниже, почти касаясь плечом его колена. От него пахло лесом, тёплой кожей, древесной стружкой и чем-то ещё — его собственным, спокойным, мужским, от чего ей уже второй раз за день хотелось то ли вздохнуть глубже, то ли сбежать.

— Всё в порядке, — сказала она тише, чем собиралась.

— Ты уверена? — спросил Яр.

Она подняла глаза. И почти сразу пожалела. Потому что он смотрел на неё так, что воздух между ними становился гуще. Без улыбки. Без насмешки. Просто внимательно, долго, и от этой внимательности внутри у неё всё начинало отзываться слишком явно.

— Да, — сказала Зоря. — Но...

— Но?

— Но если ты ещё раз уйдёшь с утра, не сказав мне, я сама тебя привяжу к лавке.

— Красной лентой? — невинно уточнил Кузьма со стола.

Зоря выпрямилась так резко, что едва не стукнулась о край полки.

— Кузьма!

— Что? Это был образ! Художественный!

Яр всё-таки рассмеялся. Тихо. Негромко. Но смех у него был такой тёплый, низкий, что Зоре стало совсем не по себе. Потому что она вдруг поняла: ей нравится, когда он смеётся.

Слишком нравится.

Она отвернулась к столу, взяла первую попавшуюся тряпицу и начала складывать её совершенно без нужды. За спиной послышался шорох ткани — Яр опустил рубаху. Потом скрип лавки. Потом его голос:

— Зоря.

— Что.

— Посмотри на меня.

— Зачем?

— Просто.

Она зажмурилась на секунду. Кузьма, почуяв что-то интересное, перестал даже дышать. Медленно, неохотно, Зоря повернулась. Яр уже встал. Теперь они снова были почти одного расстояния на вдох.

Слишком близко для обычного разговора. Слишком тихо вокруг. Лучина потрескивала. Печь дышала теплом. За окном вечер окончательно стекал в ночь. А он стоял перед ней, высокий, тёплый, после прогулки, после её рук на его коже, после всех этих недосказанностей, и смотрел так, будто всё понял давно, но не собирается пугать её правдой раньше времени.

— Ты испугалась утром, — сказал он.

Не спросил. Сказал. Зоря почувствовала, как всё внутри сразу напряглось.

— Конечно испугалась. Ты исчез.

— Во двор.

— Без меня.

— Я думал, ты поспишь ещё.

— А я думала, что ты хоть раз в жизни проявишь разум.

— Тогда у нас обоих были завышенные ожидания.

Она почти фыркнула. Почти. Но слишком мешало то, как близко он стоял.

— Не делай так больше, — сказала она тише.

Яр смотрел ей в лицо. Долго. Спокойно. И в этой спокойной серьёзности не было ни капли шутки.

— Хорошо, — сказал он.

Просто. Без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем если бы он клялся чем-то большим. Зоря отвела глаза. Нельзя было так долго смотреть на него. Особенно после леса. Особенно когда в теле ещё жила память о его руке на её талии и о том, как под ладонями перекатывались мышцы у него на боку.

— Вот и хорошо, — пробормотала она.

Она хотела отойти. Правда хотела. Но Яр вдруг поднял руку. Медленно. Так, чтобы она успела остановить. Отступить. Сказать нет. И коснулся пальцами её запястья — того самого, где тянулся тёмный след. Прикосновение было осторожным, почти невесомым. Но Зоря вздрогнула так, будто через этот след он дотронулся сразу до чего-то глубже кожи. Яр нахмурился.

— Болит?

— Иногда.

— А сейчас?

Она хотела сказать “нет”. Но посмотрела на его руку, большую, тёплую, на своей коже. И соврать уже не получилось.

— Сейчас... меньше, — тихо сказала она.

Он поднял взгляд. И в этот момент между ними что-то совсем тихо, но окончательно сдвинулось. Потому что оба поняли, что речь уже не о руке. Кузьма на столе издал подозрительный писк.

Похоже, от избытка чувств. Но ни Зоря, ни Яр на него не посмотрели. Он всё ещё держал её запястье.

Очень бережно. Будто не хватал, а спрашивал разрешения остаться. Зоря чувствовала, как колотится сердце.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Так, что казалось — сейчас услышит даже Кузьма и потом будет орать об этом до зимы.

— Яр... — начала она.

И не договорила. Потому что он сделал последний маленький шаг. Совсем маленький. Но теперь между ними почти не осталось воздуха. Она ощущала его тепло всем телом. Жар груди. Запах леса и дыма, оставшийся на рубахе. Тяжесть его взгляда. Ту спокойную, мужскую силу, от которой ей всегда одновременно хотелось спорить и прижиматься ближе. Зоря подняла голову. Он опустил свою. И на этот раз всё было иначе, чем в первый поцелуй.

Тогда было напряжение, срыв, внезапность. Сейчас — медленность. Осознанность. Возможность остановиться — и нежелание это делать.

Яр коснулся её губ так осторожно, что у Зори на миг перехватило дыхание сильнее, чем если бы он поцеловал жадно.

Это был вопрос. Не требование. Тёплое, мягкое прикосновение, от которого внутри что-то не просто дрогнуло — растаяло. Она сама не поняла, в какой миг подалась навстречу. Только вдруг оказалось, что её ладонь лежит у него на груди — поверх рубахи, там, где под тканью мощно и ровно бьётся сердце. И это ощущение — его сердцебиение под её рукой, живое тепло, крепость тела — оказалось почти невыносимо сильным.

Яр поцеловал её глубже. Не резко. Но уже без прежней осторожной проверки.

И Зоря вдруг почувствовала, как всё тело откликается сразу: дрожью в коленях, жаром под кожей,

желанием подойти ещё ближе, чтобы не оставалось этой мучительной границы между ними.

Её пальцы сами сжали ткань у него на груди.

Под ней чувствовались твёрдые мышцы, тепло, жизнь. Вторая рука поднялась к его плечу. Широкому.

Горячему. Слишком правильному под ладонью. Яр тихо выдохнул ей в губы и положил ладонь ей на талию.

Вот тогда она совсем пропала.

Потому что эта ладонь — большая, тяжёлая, уверенная — сразу сделала её слишком чувствительной ко всему: к теплу собственного тела, к близости его бедра, к силе руки у неё на спине, к тому, как легко он мог притянуть её ближе и всё же не делал этого резко.

Он держал её так, словно знал: ещё чуть сильнее — и она уже не сможет притворяться, что всё под контролем.

Зоря отстранилась первой только потому, что иначе просто задохнулась бы.

Совсем немного. На один вдох. Лоб её почти касался его подбородка. Она дышала быстро.

Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Яр тоже дышал чуть глубже обычного.

Кузьма на столе издал звук человека, который сейчас либо расплачется, либо напьётся от счастья.

— Я... — начал он шёпотом. — Я просто хочу сказать, что если вам нужно, я могу очень деликатно выйти в сени и потом вернуться уже старым и всё понимающим.

Зоря закрыла глаза. Яр уткнулся лбом ей в висок и тихо, совершенно бессовестно, засмеялся. И от этого смеха, от близости, от ещё живого на губах поцелуя Зоре захотелось то ли тоже рассмеяться, то ли стукнуть обоих.

— Кузьма, — выдохнула она.

— Всё, молчу, — торопливо сказал домовой. — Но вообще-то я был свидетелем исторического события.

В доме было мягко и уютно: уже совсем стемнело, печка потрескивала, лучина горела желтым ровным светом. Вечер после леса тянулся неспешно, никуда не торопя. Кузьма, закончив наедаться пирогом и сладко зевнув, делал вид, что очень занят у водника — а на самом деле изредка бросал на людей хитрые взгляды и прислушивался.

Зоря присела к столу, на котором стояла простая рябиновая настойка в пузатом пузыре, которой осталось от осени чуть больше половины. Яр сел напротив, лицо у него было задумчивое, плечи чуть расслабились только сейчас, когда их наконец оставили вдвоём.

— Будешь? — спросила она, протягивая кружку.

Он медлил, но взял.

— Сегодня — да.

Она себе налила чуть, себе тоже — немного. Настойка ярко пахла травами, осенью, где-то в глубине — медом.

Пару мгновений они молча смотрели, как огонь отбрасывает их тени на стену. Потом Яр поднял кружку: