Глубоко.

Она почти слышала это через ткань рубахи. Лицом Зоря оказалась близко к его шее. И оттуда пахло лесом, солнцем, чистой кожей, чем-то мужским и тёплым, от чего сразу захотелось закрыть глаза. Она и закрыла. Совсем на чуть-чуть.

— Вот так, — тихо сказал он.

Голос его прошёл над самым виском, и от этого по коже опять пошла дрожь.

— Не привыкай, — пробормотала Зоря.

— Поздно.

У неё дрогнули губы.

— Самоуверенный.

— Немного.

Они стояли так совсем недолго. Может, минуту. Может, меньше.

Но Зоре показалось, что за это короткое время её тело успело запомнить слишком много: какой он тёплый под щекой, какая у него сильная грудь, как уверенно, но осторожно лежит ладонь у неё на спине, как хочется не отстраняться первой. И именно поэтому она всё-таки отступила. Медленно.

Неохотно. С ощущением, будто оставляет что-то очень правильное и очень опасное одновременно.

Яр не удерживал.

Только посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, от которого у неё внутри всё каждый раз шло не в ту сторону. Свет почти ушёл. Лес начинал темнеть.

— Пора домой, — сказала Зоря.

— Да.

Они повернули обратно. И теперь между ними было уже не просто молчание, а то новое, тёплое напряжение, которое рождается после близости, пусть даже самой невинной. Дорога назад казалась короче. Но Зоря уже знала: этот вечер она ещё долго будет помнить — не из-за леса, не из-за заката, а из-за того, как под её руками снова ожило его тело. И из-за того, как легко рядом с ним оказалось потерять осторожность.

Когда они вернулись, у дома уже густел вечер.

В окнах горел тёплый свет, мягкий, золотистый, и после лесной полутьмы он казался почти слишком домашним. Над крыльцом тянуло дымком из трубы, печным жаром, сушёными травами и чем-то мучным — Кузьма, судя по запаху, либо опять рылся в муке, либо решил устроить себе поздний ужин и назвать это “хозяйственной необходимостью”.

Двор встретил их тихо. Трава уже потемнела. Яблоневые ветви шевелились едва-едва. Небо над лесом было глубоким, синим, с остатками света на самом краю. Зоря поднялась на крыльцо первой, но, взявшись за дверь, на миг замерла. Всё ещё слишком хорошо помнила прогулку.

То, как Яр сидел на камне, а её ладони лежали у него на боку. Как под пальцами напрягались мышцы его живота. Как его тело отозвалось на её прикосновение. Как легко, слишком легко оказалось прислониться к нему в лесной тишине. Как ровно билось его сердце у неё под щекой.

Это воспоминание не отпускало. Оно было не бурным, не жадным. Хуже. Тёплым. Медленным. Телесным. От него всё внутри становилось мягче, чем она привыкла себе позволять.

— Зоря? — тихо позвал Яр за её спиной.

Она вздрогнула чуть заметно, открыла дверь и ответила быстрее, чем нужно:

— Иду.

Как будто он мог не видеть, что она уже стоит на пороге. В доме было жарко. Печь дышала ровным теплом. Лучина на столе потрескивала. На лавке лежали сложенные полотенца, на окне темнели силуэты горшков с травами, а посреди всего этого домашнего покоя, конечно же, обнаружился Кузьма. Он сидел на столе, поджав лапки, и с видом существа, которое весь вечер только и делало, что достойно страдало в одиночестве, грыз корочку пирога. Услышав дверь, он повернул голову. Посмотрел на Зорю. Потом на Яра. Потом снова на Зорю.

И прищурился так подозрительно, что Зоре сразу захотелось развернуться и уйти обратно в лес.

— А-а, — протянул Кузьма.

Это “а-а” было страшнее прямого вопроса.

— Что? — слишком быстро спросила Зоря.

Кузьма отложил корочку и сложил лапки на животе.

— Да так. Просто смотрю.

— На что?

— На вас.

Яр за её спиной тихо закрыл дверь.

— И что ты видишь? — спросил он спокойно.

— О, — оживился домовой, — очень многое. Например, что прогулка, видимо, была крайне полезной. Хозяйка зашла с лицом человека, который одновременно хочет пить, молчать и кого-нибудь укусить. А ты выглядишь так, будто жизнь снова обрела смысл.

Зоря медленно обернулась к нему.

— Кузьма.

— Что? Я ничего плохого не сказал. Я даже почти деликатен.

— Нет, — отозвался Яр. — Это ты сейчас разогреваешься.

— Верно, — с достоинством кивнул домовой.

Зоря скинула плащ слишком резко и повесила его на крюк так, будто это был Кузьма.

— Нормальная была прогулка.

— Я и не сомневаюсь, — важно сказал он. — Вопрос лишь в том, насколько нормальная.

— Обычная.

— Мм.

— Кузьма.

— Всё-всё. Молчу.

Конечно, молчал он ровно три секунды.

— А что в лесу было? — невинно поинтересовался он. — Вы говорили? Молчали? Драматично смотрели в закат? Стояли слишком близко? Может, кто-то кого-то поддерживал у очень уважительной сосны?

Зоря резко потянулась за кружкой.

— Я сейчас в тебя кину.

— Не надо! — воскликнул Кузьма, но в голосе его было больше восторга, чем страха. — Я хрупкий наблюдатель чужого счастья!

Яр тихо усмехнулся. Этот звук Зоря услышала слишком остро. Она обернулась к нему так резко, будто и в этом была его вина. Он стоял у двери, ещё не успев снять поясной нож, и в тепле избы после прохладного леса выглядел снова до нелепости по-домашнему и при этом невыносимо хорошо. На волосах ещё лежал слабый запах хвои. На шее — тень от воротника. Рубаха чуть натянулась на плечах, когда он поднял руку, чтобы провести ладонью по затылку.

И Зоря опять слишком ясно вспомнила, как эти же плечи были у неё под ладонью. Как близко была его шея. Как легко оказалось стоять рядом. Она отвернулась к полке с травами.

— Тебе надо сесть, — сказала она, лишь бы сказать хоть что-то полезное.

— Уже?

— Что значит “уже”?

— То и значит. Я только вернулся.

— И поэтому особенно сядешь.

Кузьма тихо, но очень выразительно хрюкнул.

— Угрожающая забота, — пробормотал он. — Мой любимый вид любви.

— Кузьма, — процедила Зоря.

— Молчу!

Яр всё-таки подошёл к лавке и сел. Медленно. Осторожно.

Зоря это заметила сразу.

Как он чуть придержал бок, когда сгибался. Как медленнее выдохнул, опускаясь на сиденье. Как потом, уже устроившись, будто расслабил плечи только наполовину.

Она поставила кружку на стол и подошла ближе.

— Болит?

Он поднял на неё глаза. В тёплом свете лучины они казались темнее.

Спокойнее. Но уже слишком знакомыми в своей честности.

— Немного, — сказал он.

— Это значит “да”.

— Это значит “я жив”.

— Не умничай.

Она встала перед ним.

Кузьма моментально притих. Не ушёл — конечно нет, слишком любопытный, — но притих так, как притихают перед чем-то особенно интересным.

— Подними рубаху, — сказала Зоря.

Яр не шелохнулся пару мгновений. Только посмотрел на неё снизу вверх. Очень спокойно.

Слишком спокойно для человека, которому сейчас велят делать вещи, от которых у неё самой путаются мысли.

— Прямо здесь? — спросил он негромко.

— А у тебя есть второй дом, где можно менее здесь?

Уголок его губ дрогнул.

— Нет.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

Он подчинился. Медленно взялся за край рубахи и потянул вверх. Зоря честно хотела смотреть только на рану. Правда хотела.

Но взгляд всё равно сначала зацепился за живот — плоский, крепкий, с мягкой тенью мышц под тёплой кожей; за косую линию ребер; за талию, сильную, мужскую, такую, которую ладонями обхватываешь почти с неудобной ясностью; за грудь выше, частично скрытую тканью, но от того не менее ощутимую.

Ей снова стало слишком жарко. В избе и без того было тепло, но это было другое. Она шагнула ближе.

Пальцы, когда коснулись повязки, уже знали это тело лучше, чем ей хотелось признавать.

Знали, какой он на ощупь: горячий, сильный, живой. Даже сейчас, после усталости и боли, под её рукой ясно чувствовалось, сколько в нём плотной, сдержанной силы. Как напряжён бок, когда она чуть нажимает. Как едва заметно втягивается живот под её ладонью. Как замедляется его дыхание — не от боли уже, а просто потому, что она стоит между его колен так близко, что это невозможно не чувствовать.