— Ты сейчас забываешься, — сказала она тихо.

— А ты — нет? — так же тихо ответил он. — Ночь. Чужой двор. Мужик, который уже доказал, что может быть дураком хуже пьяного быка. Ты одна туда пойдёшь?

— Именно потому и пойду одна. Без тебя.

— Чтобы он решил, что ты пришла смягчиться?

— Нет. Чтобы он увидел меня, а не твою тень за моим плечом.

Яр стиснул челюсть.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. Но это надо закончить.

— Я уже закончил.

— Нет, — отрезала Зоря. — Ты только сделал больнее.

Эти слова он будто принял в лицо.

Не отшатнулся. Но что-то в глазах стало жёстче, темнее.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, понимаешь. — Она понизила голос. — Но ты бьёшь там, где тебе проще. А мне потом жить с тем, что останется.

Он молчал.

Кузьма, сидя у печи, тихо переступал с ноги на ногу и явно не знал, куда деть себя с таким разговором.

Зоря первой отвела взгляд.

— Я схожу, — сказала уже спокойнее. — Сама. Скажу всё, что надо. Посмотрю укус. И вернусь.

— Ты ещё и лечить его собралась?

— Да.

— После всего?

— После всего.

Он коротко, зло усмехнулся.

— Ты ненормальная.

— Это новость?

— Для меня — нет.

Она потянулась за своим травным мешочком на полке. Яр перехватил её запястье.

Не грубо.

Но крепко.

Зоря замерла.

У него ладонь была большая, тёплая, пальцы сомкнулись на её руке так, что пульс сразу ударил ей в кожу — слишком быстро, слишком живо. Яр тоже это почувствовал. Взгляд у него на миг изменился. Стал не мягче — опаснее. Ни один из них не отступил.

— Не ходи, — сказал он тихо.

И в этих двух словах было столько всего, что у Зори на секунду пересохло во рту. Не приказ. Не упрямство. Почти просьба.

Она медленно подняла на него глаза.

— Если не пойду, он будет думать, что ещё может дотянуться, — сказала она так же тихо. — Письмом. Подарком. Через людей. Через обиду. Мне нужно, чтобы он понял от меня. Не от тебя.

Его пальцы сжались чуть сильнее. Потом так же медленно разжались.

— Тогда я пойду сзади.

— Нет.

— Хоть до ворот.

— Нет, Яр.

Он смотрел на неё так, будто спорил не с ней, а с собой.

— А если что-то случится?

Зоря взяла мешочек, не глядя.

— Тогда ты узнаешь.

— Откуда?

Она чуть улыбнулась — только губами.

— Услышишь.

Кузьма шмыгнул носом.

— Это она может. У неё голос, если захочет, до печёнок достаёт.

Никто ему не ответил.

Зоря прошла к двери, на ходу завязывая платок потуже. У порога остановилась, будто вспомнила что-то важное, и обернулась.

Яр стоял посреди избы, тёмный, неподвижный, слишком большой для этого дома. И слишком свой, чтобы она могла спокойно уйти.

— Не ходи за мной, — сказала она.

— Не обещаю.

— Яр.

Он молчал.

Зоря шагнула к нему ещё раз. Теперь почти вплотную. Подняла руку и коснулась его груди — там, где под рубахой билось сердце. Не толкая. Просто положила ладонь.

Он шумно выдохнул.

— Пожалуйста, — сказала она совсем тихо.

Вот это подействовало сильнее любого приказа.

Яр закрыл глаза на миг. Потом кивнул — один раз, резко.

— Хорошо.

— Спасибо.

Она убрала руку слишком быстро, пока не передумала.

И вышла в ночь.

Во дворе пахло влажной землёй и смородиновым листом. За забором тянулась тёмная, почти пустая улица. Где-то в дальнем конце деревни лениво гавкнула собака. Трава у калитки холодила голые щиколотки. Небо было низким, безлунным, только редкие звёзды дрожали над крышами.

Зоря шла быстро.

Не прячась, но и не давая ночи шанса остановить её лишней мыслью.

Мимо пустого колодца.

Мимо притихшей кузницы.

Мимо изгородей, за которыми спали люди, не знавшие, что она сейчас идёт не лечить, не принимать роды, не снимать жар — а закрывать чужую глупость собственными руками.

Дом Мирона стоял ближе к середине деревни, крепкий, широкий, с резным крыльцом и новыми ставнями — дом людей, у которых всегда есть, что терять. У ворот было темно. Ни огня, ни голосов.

Зоря остановилась у калитки.

Несколько секунд просто стояла, глядя на чёрный силуэт дома.

Потом положила ладонь на дерево ворот и тихо сказала в темноту:

— Мирон. Выходи.

Голос её был негромкий.

Но такой, что не услышать было нельзя.

Дверь за Зорей закрылась тихо.

Слишком тихо.

Яр ещё несколько секунд стоял посреди избы, глядя на тёмный проём, будто надеялся, что она вот-вот вернётся, скажет что-нибудь колкое, будто передумала, и всё снова станет проще. Но за дверью была только ночь — сырая, густая, с далёким собачьим лаем и едва слышным шорохом травы у плетня.

Он резко выдохнул.

— Дурь, — сказал себе под нос.

— Это ты про кого сейчас? — тут же подал голос Кузьма из-за печи.

Яр даже не обернулся.

— Про весь этот дом.

— А-а. Тогда ладно. Я уж подумал, про хозяйку.

Яр подошёл к столу, взял оставленный там нож, повертел в пальцах, положил обратно. Потом переставил кружку. Потом зачем-то поправил край скатерти, которая и так лежала ровно.

Кузьма наблюдал за ним из-под лавки, высунув только нос и глаза.

— Ой, — сказал он с деланным изумлением, — да у нас, никак, беспокойство пошло.

— Замолчи.

— А то что?

— Ничего.

— Вот и я говорю — ничего. А ходишь, как волк в клетке.

Яр резко повернулся.

— Я не волк.

— Да? А кто? — Кузьма вылез целиком и, отряхнув бороду, уселся на краю лавки. — Медведь, что ли? Нет, медведи зимой спят. А ты вон глазами дом протираешь.

Яр ничего не ответил.

Он вышел в сени, вернулся с охапкой дров, сложил их у печи. Потом заметил, что несколько поленьев легли неровно, и переложил. Потом вылил из кадки старую воду, принёс новую. Потом взялся за щеколду на двери, хотя починил её ещё утром.

Кузьма сидел на столе и следил за ним, как за особенно шумным, но забавным стихийным бедствием.

— Ещё можешь полы перемыть, — подсказал он. — Или ложки по росту выстроить. Очень успокаивает.

— Кузьма.

— А что? Полезное занятие.

Яр дёрнул щеколду так, что та жалобно звякнула.

— Если ты не перестанешь...

— Что? В лес меня прогонишь? — Кузьма важно выпятил мохнатую грудь. — Так я, во-первых, домовой. Во-вторых, упрямей тебя. В-третьих, мне тоже тревожно, но я ж не вырываю доски из двери.

Яр замер.

Секунду спустя медленно отпустил щеколду.

Кузьма сразу прищурился, будто поймал нужную ниточку.

— Во-от, — сказал он уже тише. — Значит, не только мне кажется.

Яр сел на лавку. Слишком резко, слишком тяжело. Провёл ладонью по лицу.

— Она давно ушла?

— Не очень.

— Долго.

— Для тебя — да.

Он бросил на домового тяжёлый взгляд.

— Ты всегда такой болтливый?

— Когда хозяева дурят — особенно.

Яр хмыкнул. Без веселья.

Потом молчал долго. Смотрел на дверь. Слушал дом. Слушал ночь за стенами. Пытался уловить в этом хоть что-то — шаги, голос, чужой крик. Но пока было тихо, и от этой тишины становилось только хуже.

Кузьма, видимо, понял, что шутки больше не помогают. Спрыгнул со стола, подошёл ближе и уселся на пол возле лавки, задрав голову.

— Ты сильно за неё боишься? — спросил он вдруг без всякой ехидцы.

Яр посмотрел вниз.

— Не твоё дело.

— Моё, — спокойно сказал Кузьма. — Это мой дом. И моя хозяйка.

В другой момент Яр бы огрызнулся. Но не сейчас.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Боюсь.

Кузьма кивнул, будто только этого и ждал.

— Ну вот. Уже честнее.

Яр опёрся локтями о колени.

— Я бы с ней пошёл.

— Знаю.

— И не дал бы ей одной.

— Знаю.

— И всё равно остался.

— Тоже знаю.

Кузьма поскрёб подбородок.

— Это, между прочим, трудно. Остаться, когда хочется идти. Для таких, как ты, особенно.