— Ну?.. За что?

Она улыбнулась краем рта.

— За то, что всё ещё живы. Чтобы это было не напрасно.

Он чуть кивнул — и они выпили. Настойка обожгла горло, растеклась тёплым потоком по груди.

На некоторое время между ними повисла хорошая, спокойная тишина.

Зоря первой нарушила её:

— Ты когда-нибудь думал… что мог бы жить по-другому?

Яр чуть нахмурился.

— До раны?

— До… всего. До реки, до зверя. — Она глотнула ещё.

Он медленно провёл по кружке пальцем.

— Иногда. Чаще — нет. У меня всегда были “дела”, чтобы не думать. Сначала дом. Потом лес. Потом ты.

Она улыбнулась, больше устало, чем с весельем.

— Хорошо звучит. Я вот умею думать о худшем даже когда надо просто жить.

Он присмотрелся к ней.

— Когда это у тебя началось?

— Давно, — пожала плечами Зоря. — С самой первой смерти. Бабка… научила не только травы различать. Она была… страшная, но честная. С ней всегда знала, что любая радость — на время.

Яр медленно поставил кружку.

— А родители?

Зоря выдохнула, глядя на стол.

— Мать… болела. Не говоря, всё делала через силу. Отец ушёл — решил, что ведьмин ребёнок не для него. Мама нас с бабкой выносила, как могла. Я даже, кажется, на неё похожа была — и лицом, и характером.

— И сейчас похожа, — тихо сказал Яр.

Она горько усмехнулась:

— Вот только мертвая она давно. А я всё ещё каждую ночь живу, будто её взгляд давит мне на плечи.

Он хотел было сказать что-то ободряющее, но промолчал: этого не сказали бы вслух для утешения — да и она не простила бы.

— Мне тогда было десять, — продолжила Зоря. — Когда умерла бабка, мать сломалась совсем. А потом одна весна, и… осталась только я.

Тон у неё был странный: без слёз, без надлома, как будто пересказ жизни, а не её боль. Только пальцы сжались в стакане, плечи чуть согнулись.

Она посмотрела на Яра — честно, открыто:

— Я сама по себе всю жизнь. Иногда кажется, если перестану держаться, исчезну вовсе.

Яр долго молчал. Потом заговорил и сам.

— Понимаю. — Голос у него стал ниже, чем обычно.— Моя сестра… звали её Алёна. Младше меня на шесть лет. Мать умерла рано — болезнь. Отец не выдержал — спился. Я был старший. Считал, что могу всё. Думал, спасу и себя, и её.

Он сжал кулак на столе.

— Но однажды… ночью. Был такой же лес, только весна. Я шёл за дровами, а её забыли закрыть в избе. Нашли утром… на берегу.

Зоря слушала молча, ничего не перебивая. Напиток в горле стал вдруг очень горьким. Он смотрел в пустоту, голос был спокоен, но в нём прозвучала усталость.

— С той поры мне казалось, что я должен выжить за всех. За мать. За сестру. За себя. Словно если ещё хоть раз не уследить — и все уйдут. А я останусь. Один.

Зоря увидела в его лице жесткую линию челюсти, дрожащую в уголке губ силу; он не из тех, кто жалуется — и потому слушать это было особенно больно. Она не сказала слов, которые говорят “всё будет хорошо”. Она просто осторожно положила свою ладонь сверху на его — и почувствовала, как под её касанием дрогнули сухие, сильные пальцы.

— Я понимаю про “остаться один”, — тихо сказала она. — Очень.

Яр посмотрел ей в глаза — внимательно, долго: в этих взглядах было больше доверия, чем в любой речи за всю их жизнь.

— Но ты не одна. Пока я здесь — ты не одна.

Она не отдёрнула руки. Он медленно перевернул её ладонь, сплёл пальцы с её.

— Ты тоже не один, — сказала она.

И тишина между ними стала другой: ни страха, ни холода; только правда, разрешение на быть честными. В этот миг Кузьма тихо-тихо, почти неслышно соскользнул с печки и юркнул в сени, бережно притворив за собой дверь — будто и стены не должны сейчас мешать хозяйке.

Яр перешёл за столом ближе, чувствуя её под своей рукой. Она тоже подвинулась — между ними не осталось пространства. Теперь было уже не важно — кто первым, кто смелее. Он медленно наклонился, и на этот раз не было спешки, неуверенности, недосказанности. Только долгое касание губ, честное, открытое, полное всей той печали, которую они успели разделить в этот вечер, и нового, осторожного тепла. Зоря чувствовала его пальцы — не просто рука в руке, а опора. Его дыхание — горячее на щеке. Его силу — не показную, не упрямую, а ту самую, которую так хотелось чувствовать под ладонью всю жизнь.

Поцелуй был глубоким, долгим; он тянулся через всю боль, весь страх, весь прошлый холод. Она потянулась навстречу, и по комнате неожиданно разлилось то чувство, которого им обоим всегда немного не хватало: спокойная вера, что всё-таки можно быть у кого-то, а не только на себе. Яр обнял её крепко, так, как обнимают, когда не нужно больше ни одного слова. Она позволила. Первой, полностью, не боясь уступить, не вспоминая учёные ведьминские страхи. В этот вечер не было чудес, не было магии, лишь тихое счастье вместе пить горькую травяную настойку, рассказывать друг другу о былом — и, наконец, быть по-настоящему рядом.

Проснулась Зоря не сразу.

Сначала — сквозь сон — ей показалось, что это просто кто-то бьёт палкой по пустому ведру. Глухо, зло, настырно. Звук врывался в тёплую сонную темноту, никак не желая стать частью сна, и потому раздражал особенно сильно.

Потом пришло второе ощущение.

Тепло. Тяжёлое, живое, мужское тепло рядом, вокруг, под ладонью. Не одеяло. Не печь. Не собственный жар сна.

Яр.

Эта мысль всплыла лениво, почти сладко, и только затем Зоря действительно открыла глаза. В избе было ещё серо от раннего утра. Не темно, но и не светло — та самая зыбкая пора, когда ночь уже отступила, а день ещё не вошёл в дом полностью. Сквозь занавеску сочился бледный рассвет. Печь давно остыла до тихого, ровного тепла. Воздух пах золой, травами, мужской кожей и сном.

И Яр действительно был рядом.

Так близко, что в первый миг Зоря не поняла, где заканчивается её собственное тепло и начинается его. Он лежал на боку, лицом к ней, одной рукой обнимая её поперёк талии, и даже во сне держал так естественно, будто она и должна была быть здесь, под его рукой, у его груди. Его ладонь лежала на ней тяжело, спокойно, без напряжения — большая, тёплая, надёжная. Лицо во сне стало мягче, моложе. Исчезла привычная настороженность у рта, разгладилась складка между бровями. Волосы чуть растрепались и падали на лоб тёмной прядью.

Зоря смотрела на него несколько ударов сердца, слишком ясно понимая, что должна бы смутиться, отвернуться, вспомнить обо всём, что произошло ночью. Но вместо этого прежде всего почувствовала очень странное, почти хрупкое спокойствие.

Ей было тепло.По-настоящему. Не только телом.

Её щека почти касалась его груди, и она ощущала сквозь тонкую ткань рубахи ровный стук его сердца. Слишком ровный для мужчины, который обычно жил в напряжении, как натянутая тетива. Слишком спокойный для того, кто вчера целовал её так, будто дышать без этого уже не мог.

От этого воспоминания под кожей тут же растеклось тёплое, стыдное, сладкое. Зоря осторожно шевельнулась. И именно в этот миг в дверь снова ударили.

Громко. Так, что затряслись доски. Так, что Кузьма, судя по звуку, где-то на печи с воплем перевернулся вместе с подушкой.

Яр открыл глаза сразу. Не медленно, не сонно — мгновенно, как зверь, привыкший просыпаться от опасности. Только рука на её талии сжалась крепче раньше, чем он сам до конца пришёл в себя.

Они посмотрели друг на друга почти в упор. Лицо Яра было ещё совсем близко. Сонное, но уже быстро собирающееся обратно в привычную серьёзность. Взгляд — тёплый, низкий, чуть хриплый от сна. И от этой близости, от того, что между ними после ночи не было ни расстояния, ни словесной защиты, у Зори опять сбилось дыхание.

— Если это Кузьма решил умереть у двери, — пробормотала она хрипло, — я помогу.

— Мм, — тихо сказал Яр, всё ещё не убирая руки. — Доброе утро.

Ей бы ответить язвительно. Ей бы отодвинуться. Ей бы вообще вспомнить, что она умеет быть ведьмой, а не женщиной, которая проснулась в чужих объятиях и почему-то не хочет из них выбираться. Но в дверь загрохотали в третий раз.