Зоря посмотрела на его пальцы, на свою руку в его ладони, на тонкий серебристый след у запястья, который теперь почти светился в холодном вечернем воздухе.

— О чём думаешь? — спросил он.

Она подняла на него глаза.

За его плечом был дом. Тёплый свет в окне. Крыша в дымке.

Кузьма, уже убежавший вперёд и, вероятно, успевший по дороге возмутиться отсутствием ужина.

И всё это вдруг показалось ей сказкой не меньше, чем пёс на другом берегу.

Только сказкой живой. Той, в которую не проваливаются, а которую строят руками, словом, памятью и тем, что остаются рядом.

— О том, — сказала Зоря, — что, кажется, всё-таки можно жить дальше.

Яр посмотрел на неё долго и тихо.

— Можно, — ответил он.

И они вошли в дом.

А за рекой, в сгущающихся сумерках, ветер ещё долго шевелил белые ленты на старой иве, как будто чьи-то невидимые пальцы гладили их на прощание.

Прошло ещё несколько лет.

Тот договор, по которому Яр когда-то должен был остаться лишь на время, давно истёк, да только сам он, как выяснилось, никуда уходить не собирался. Сначала Зоря ещё подшучивала, что срок вышел и пора бы напомнить человеку о его обязательствах перед собственной судьбой, но Яр всякий раз отвечал, что его судьба, кажется, сидит в этой избе, ворчит у печи, сушит травы под потолком и иногда смотрит на него так, будто всё ещё удивляется, что он действительно остался. Со временем даже шутить об этом перестали. Остался — и остался. Как будто иначе и быть уже не могло.

День стоял тёплый, позднелетний. У дома пахло яблоками, нагретой травой и деревом, которое целый день держало на себе солнце. На дворе было шумно, живо и немного беспорядочно — то есть именно так, как и бывает там, где есть дети.

Старшая, дочь, которую назвали Милорада, сидела прямо в траве у крыльца, поджав под себя ноги, и сосредоточенно водила пальцем над разложенными перед ней сухими листьями. Листья послушно вздрагивали, поднимались в воздух и, покружившись, складывались в аккуратный венок. Милораде было всего семь, но колдовала она с такой естественной уверенностью, будто родилась уже со знанием, как разговаривать с ветром, травой и огнём. В этом было что-то от Зори, но ещё больше — от той старой ведьмовской крови, что шла дальше, глубже, к прабабке, о которой в доме говорили нечасто, но с уважением.

— Милорада! — уже в который раз возмущался Кузьма, бегая вокруг неё с видом существа, которому весь мир специально выдали на порчу. — Не смей поднимать листья над грядками! Ты мне опять весь укроп заколдуешь, и он потом три дня будет расти кольцами!

Девочка подняла на него ясные серые глаза и очень серьёзно ответила:

— Я не над укропом. Я рядом.

— Для твоего “рядом” у меня слишком слабое сердце, — простонал домовой.

Младший, сын Боривой, носился по двору гораздо менее изящно. Ему было пять, и вся его жизнь пока состояла из двух великих задач: где-нибудь залезть повыше и наконец-то научиться оборачиваться в медведя так, как умеет отец. Пока выходило не очень. Вернее, совсем не так, как хотелось бы.

На этот раз Боривой стоял посреди двора босиком, сосредоточенно сопел, зажмурив глаза и сжав кулаки. Волосы у него смешно топорщились, нос был перемазан землёй, а рубаха сбилась набок.

— Сейчас, — грозно пыхтел он сам себе. — Сейчас получится.

Яр, сидевший на скамье у стены дома, только покачал головой и продолжил спокойно чистить яблоко длинной спиралью. Он наблюдал за детьми без суеты, с тем тёплым вниманием, которое приходит к человеку не сразу, а только когда он уже успел выстрадать своё счастье и теперь умеет узнавать его даже в самых шумных, нелепых мелочах.

— Боривой, — сказал он, не поднимая голоса, — если будешь так хмуриться, у тебя получится не медведь, а староста в плохом настроении.

Милорада звонко засмеялась.

Боривой возмущённо открыл глаза.

— Нет! Медведь!

— Тогда не рычи заранее, — заметил Яр. — Сначала почувствуй.

— А как?

— Не лбом, — ответил отец. — Спиной. Животом. Всем собой. Медведь не думает, что он медведь. Он просто есть.

Боривой нахмурился ещё сильнее, явно пытаясь теперь есть как медведь прямо посреди двора.

Кузьма всплеснул лапками.

— Господи, ну вот опять! Сейчас он мне сарай снесёт задом, пытаясь быть природой!

И действительно, в следующую секунду у мальчишки вдруг вышло нечто промежуточное: руки резко покрылись густой тёмной шерстью, пальцы стали шире, плечи дёрнулись, а уши, наоборот, словно решили не участвовать в происходящем и остались совершенно человеческими. Боривой сам от неожиданности плюхнулся на землю и уставился на свои лапы с таким восторгом, будто уже победил весь лес.

Милорада даже перестала колдовать и повернулась к брату.

— У тебя получилось! Почти!

— Почти не считается, — важно заявил Кузьма. — Вот когда он перестанет застревать посередине между мальчиком и зверем, тогда я, может быть, даже похвалю. А пока это просто ещё один способ испортить мне день.

Яр всё-таки усмехнулся. Поднялся со скамьи, подошёл к сыну и присел рядом на корточки.

— Очень неплохо, — сказал он. — Для начала.

Боривой сиял.

— Я чувствовал! Вот тут! — Он ткнул себя в грудь. — И ещё в спине! И в зубах немножко!

— В зубах — это ты просто старался, — заметил Яр.

Мальчик серьёзно кивнул, будто признал мудрое замечание старшего.

Милорада поднялась на ноги и, гордо выпрямившись, протянула отцу венок из летавших минуту назад листьев.

— А я сделала сама.

Яр взял венок, осмотрел внимательно, как что-то по-настоящему важное, и сказал:

— Красиво. Очень ровно сплетено.

Девочка просияла, но тут же с показной небрежностью пожала плечами, как будто ничего особенного и не произошло.

— Мамка лучше умеет, — сказала она.

— Мама старше, — ответил Яр. — У тебя ещё есть время всех удивить.

В этот момент за калиткой послышались шаги, и дети сразу обернулись.

Зоря шла с деревни, неся в одной руке корзину, а в другой пучок перевязанных трав. Платок чуть съехал на затылок, щёки порозовели от ходьбы, а в глазах было то знакомое, живое выражение усталости и удовлетворения после дня, в котором пришлось решать не беду, а обычные деревенские мелочи. И от этого она казалась Яру особенно красивой. Не ведьмой на границе миров. Не женщиной у чёрной воды. А той самой жизнью, ради которой когда-то стоило остаться.

Милорада первой сорвалась с места.

— Мама!

Боривой, так и не до конца вернувший себе человеческие кисти, рванул следом, отчего выглядел ещё смешнее.

Кузьма всплеснул лапками.

— Нет! Сначала руки обратно! Я не пущу шерстяного в сени, он мне опять всё в грязи извозит!

Зоря успела только поставить корзину на землю, прежде чем оба ребёнка вцепились в неё с двух сторон. Она наклонилась, поцеловала дочь в макушку, потрепала сына по волосам и, заметив его полумедвежьи руки, подняла брови.

— О, — сказала она. — У нас тут великие превращения.

Боривой гордо выпятил грудь.

— Я почти!

— Вижу, — ответила Зоря серьёзно. — Ещё немного, и лес начнёт тебя уважать.

Это польстило ему так сильно, что он даже забыл немедленно похвастаться ещё раз. Яр взял у неё корзину.

— Как в деревне?

Зоря устало, но уже с улыбкой посмотрела на него.

— Как всегда. У Пелагеи коза опять решила, что она умнее хозяйки, и влезла на крышу сарая. У Авдотьи мальчишки подрались из-за улья, который один якобы “первым увидел”, хотя улью сто лет. А староста целый час уверял меня, что пятно на стене у него в сенях очень похоже на нечистый знак.

— И что оказалось? — спросил Яр.

— Копоть, — невозмутимо ответила Зоря. — Обычная печная копоть. Но он всё равно выглядел немного разочарованным.

Яр тихо засмеялся. Кузьма трагически вздохнул:

— Вот так всегда. Как настоящая нечисть — так всем страшно. Как копоть — так даже скучно.