И вот тогда он впервые за всё время криво, очень устало улыбнулся.

— И не надо, — сказал он тихо. — Это честно.

Он нагнулся, поднял с земли мешок, который, видимо, принёс и всё время держал за ногой, и поставил его у забора.

— Здесь мука. И копчёное мясо. Не откуп. Просто... спасибо. За то, что пришла. За то, что сделала, что смогла.

Зоря чуть кивнула. Он кивнул в ответ — ей, потом Яру, будто признавая в нём своё присутствие рядом, потом почему-то Кузьме тоже. Домовой от неожиданности даже вытянулся в струнку и прижал лапку к груди, как важный чиновник. Отец Мирона развернулся и пошёл к калитке. Тяжело. Медленно. Но спина у него на выходе была уже не такой сломанной, как на входе. Кузьма молчал ровно три удара сердца. Потом очень тихо сказал:

— Ну надо же.

Зоря не ответила. У неё внутри странно потеплело. Не радостно. Не легко. Но так, будто что-то старое, стиснутое, всё-таки чуть отпустило. Яр посмотрел на неё. Очень внимательно. Очень спокойно. И она вдруг поняла, что он видел сейчас не просто разговор. Он просто принимал её такой, какой она была.

Это было очень опасно. Не магически. Гораздо хуже. Она слишком остро помнила, какой он на ощупь:

горячий после сна, твёрдый под руками, живой всем своим весом и силой, с той скрытой мощью в плечах и груди, которую не сотрёт даже боль. И от одних этих воспоминаний в груди снова делалось неустойчиво.

— Ты опять задумалась, — сообщил Кузьма, не открывая глаз.

Зоря резко подняла голову.

— Нет.

— Врёшь.

— Сегодня все сговорились?

— Нет, — важно ответил домовой. — Просто у тебя лицо делается такое, когда ты или злишься, или думаешь о ком-то слишком подробно.

Она медленно положила верёвочку на стол.

— Кузьма.

— Всё, всё. Я старый, я немой, меня здесь нет.

В этот момент скрипнула лавка у стены. Яр поднялся. Двигался он уже лучше, чем утром, хотя Зоря всё равно слишком внимательно следила, не поведёт ли его, не поморщится ли сильнее обычного. Но он только поправил пояс, медленно расправил плечи и подошёл ближе к окну.

Снаружи лес темнел мягко, спокойно. Не так, как ночью у реки. Сейчас он был просто лесом: большим, тёплым, вечерним, с тенью между стволами и золотом на верхушках сосен. Яр повернулся к ней.

— Зоря.

Она подняла глаза.

— Что?

— Пойдём прогуляемся.

Кузьма, не открывая глаз, сказал:

— Нет.

Ни Зоря, ни Яр даже не обернулись.

— Куда? — спросила она.

— В лес, — ответил он.

На этих словах Кузьма всё-таки открыл один глаз.

— Я повторю, — сказал он мрачно. — Нет.

Зоря смотрела на Яра.

Он стоял в мягком вечернем свете, и этот свет делал его ещё опаснее для её душевного равновесия. Лицо уже не такое бледное, как утром. Волосы чуть растрепались. У горла рубаха снова была расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, и в полутьме дома слишком хорошо виднелась сильная шея, тень в ключицах, ровная линия груди под тканью.

— Тебе нельзя долго ходить, — сказала она.

— Мы недолго.

— И если тебе станет хуже...

— Скажу.

— И немедленно.

— Как прикажешь.

— И никаких подвигов.

На этот раз он всё-таки чуть улыбнулся.

— Это будет очень скучная прогулка.

Зоря невольно тоже улыбнулась — совсем краем губ.

— Я на это и рассчитываю.

Кузьма сполз с подоконника с видом человека, которого опять предали самые близкие.

— То есть вы серьёзно, да? После воды, мёртвых, крови и извиняющихся людей вам мало впечатлений? Вам теперь ещё и красивый вечер подавай?

— Именно, — сказал Яр.

— Невыносимые, — простонал домовой. — Оба.

Зоря встала из-за стола. Почувствовала, как от долгого сидения чуть тянет спину, как под тканью платья живёт ещё усталость ночи. Но рядом с этой усталостью уже рождалось что-то другое.

Ожидание. Тихое. Тёплое. Почти девичье — и оттого особенно раздражающее. Она взяла с крючка плащ. Яр ждал у двери.

И когда она подошла ближе, пространство между ними снова стало тесным — слишком полным его тепла, его роста, его тела рядом. Зоре пришлось поднять лицо, и от этого она опять ощутила слишком ясно, какой он большой. Не просто высокий — весь. В плечах. В груди. В силе рук. В спокойной тяжести присутствия.

Если бы он сейчас просто коснулся её локтя, этого уже было бы достаточно, чтобы вечер перестал быть безопасным.

К счастью. Или к несчастью. Он не коснулся. Только открыл дверь и, пропуская её вперёд, сказал:

— Идём?

За спиной трагически вздохнул Кузьма.

— Если не вернётесь к темноте, я начну ворчать заранее.

— Ты и так начнёшь, — заметила Зоря.

— Но тогда у меня будет уважительная причина!

Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух мягко обнял лицо. Пахло хвоей, травой, остывающей землёй и дальним лесом. За оградой тянулась тропа, по которой можно было идти не к беде, не к обряду, не к чужой смерти — просто вперёд. И это почему-то волновало сильнее, чем должно.

Тропа за оградой встретила их мягкой вечерней тишиной.

Не той, что висела у реки — тяжёлой, настороженной, будто мир затаил дыхание, — а лесной, живой. Здесь тишина была соткана из множества маленьких звуков: далёкого стрекота, шороха травы под ногами, редкого стука дятла где-то в глубине, тихого шелеста верхушек, куда ещё цеплялся поздний свет.

Солнце уже клонилось к закату. Золотой свет ложился на тропу длинными полосами, пробивался между стволами сосен, скользил по мху, по корням, по низким ветвям можжевельника. От земли поднимался тёплый запах хвои, сухой коры и прогретых за день трав.

Зоря шла первой несколько шагов. Потом замедлилась. Яр догнал её без слов. И теперь они шли рядом.

Не слишком близко.

Но достаточно, чтобы она чувствовала его всем телом — не касанием, а присутствием. Тёплым, плотным, слишком ясным. Он был чуть выше неё на тропе, и, когда путь сужался, его плечо оказывалось совсем рядом с её плечом, его рука — почти у её руки. Иногда между ними оставалась только ладонь воздуха, и Зоря ненавидела себя за то, что замечает это каждый раз.

Лесной свет делал его другим.

Во дворе, под солнцем, он казался простым и живым — раненым, но уже возвращающимся к себе. Здесь же, в полутени, на фоне стволов и тёплой зелёной темноты, в нём опять сильнее проступало что-то звериное. Не страшное. Скорее глубокое. Тихая, тяжёлая внимательность, с которой он вслушивался в лес, в вечер, в саму дорогу под ногами.

Зоря искоса посмотрела на него.

Он шёл медленно, как и обещал. Но даже в медленности чувствовалась его сила — в шаге, в ровной постановке ноги, в том, как двигались под рубахой плечи и спина. Рана всё ещё сказывалась: иногда он чуть осторожнее переносил вес, иногда дыхание становилось глубже, когда тропа шла в горку. Но это не делало его слабее в её глазах.

Наоборот.

Было что-то особенно опасное в том, как сильный мужчина пытается скрыть усталость. Как продолжает держать спину ровно, когда ему больно. Как молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что не хочет жалости.

— Ты опять слишком внимательно на меня смотришь, — сказал Яр, не поворачивая головы.

Зоря тут же отвела взгляд.

— Врёшь.

— Нет.

— Ты смотришь вперёд.

— И на тебя тоже.

— У тебя глаза на боку?

Теперь он всё-таки покосился на неё. И уголок его рта дрогнул.

— Почти.

Зоря фыркнула.

— Самодовольный.

— Немного.

Тропа плавно свернула между двумя соснами, и здесь было уже прохладнее. Тень ложилась гуще, воздух становился влажнее. Где-то неподалёку, за кустами орешника, тихо зашелестело что-то мелкое — мышь или ёж.

Зоря выдохнула. Медленно. Глубже, чем до этого. Яр это услышал.

— Полегче? — спросил он.

Она помолчала. Не потому, что не знала ответа, а потому что слишком хорошо его знала.

— Да, — сказала наконец. — Здесь лучше.