А ближе к полудню выловили тело ниже по течению.

Сначала закричала одна баба.

Потом закрестились остальные.

Кто-то сразу побежал за батюшкой, кто-то — за старостой, кто-то — за Зорей, будто она должна была прийти и отменить уже случившееся.

Когда Зоря подошла, у реки уже стояла почти вся деревня.

Люди теснились у берега, шептались, переглядывались. Мужики держались ближе к воде, бабы — кучнее, чуть поодаль. Дети, конечно, тоже были, и их отгоняли, но без особого толку. Над всеми висел тот особый гул, какой бывает, когда страх ещё не оформился в слова, но уже ищет, на кого сесть.

Яр шёл рядом с Зорей.

Он не спрашивал, надо ли ему идти. Просто пошёл — и всё.

Лицо у неё было белое, собранное, слишком спокойное. Она увидела на берегу отца Мирона — и сразу поняла: беда ещё не кончилась. Только началась.

Старик стоял у самой воды, серый, осунувшийся за одну ночь так, будто постарел на десять лет. Когда заметил Зорю, его лицо дёрнулось.

— Ты, — сказал он сначала тихо.

Потом шагнул к ней и уже крикнул:

— Ты это сделала!

Толпа сразу притихла.

Зоря остановилась.

— Что именно?

— Не прикидывайся! — голос у него сорвался. — Он к тебе ходил, ты ночью к нему приходила, а теперь моего сына из реки достают! Это ты его прокляла!

По толпе прошёл шорох.

Кто-то отвёл глаза.

Кто-то, наоборот, уставился жаднее.

Кто-то зашептал: «Я же говорил...»

Яр шагнул вперёд, но Зоря чуть коснулась его рукава — не глядя. Он замер.

— Я не проклинала твоего сына, — сказала она ровно.

— Врёшь! — выкрикнул старик. — После тебя он был как неживой! В дом вошёл — слова не сказал, в ночь ушёл! Ты с ним что-то сделала!

— Я перевязала ему укус, — ответила Зоря. — И велела не приходить ко мне больше. Всё.

— Всё?! — Он почти задыхался. — А потом он мёртв! И что, ты хочешь сказать, это просто так?

— Нет, — сказала Зоря, и в голосе её впервые прорезалась сталь. — Ничего не бывает просто так. Но не всё, что случается ночью, — моих рук дело.

Толпа зашевелилась сильнее.

Слова её были правдой, но правды люди боятся не меньше, чем лжи.

— Ведьма... — выдохнул кто-то.

— Слышали? — шепнула баба у самого края.

— Она знает...

— Да все знают, что у реки неладно, — буркнул другой голос, но его тут же заглушили.

Отец Мирона поднял руку так, будто хотел ткнуть в неё пальцем, но не решился подойти ближе.

— Если б не ты, он был бы жив!

В этот миг из толпы что-то свистнуло.

Яблоко.

Тяжёлое, зелёное, с вмятиной на боку.

Оно ударило Зорю в плечо и упало в траву.

На секунду мир замер.

Потом Яр зарычал.

Иного слова не было.

Низкий, рваный звук вырвался у него из груди так, что у ближайших людей по спинам пошёл холод. Он метнулся в толпу, как сорвавшийся с цепи зверь, и уже через миг держал за грудки крепкого мужика с мельничного двора — того самого, что, видно, и швырнул яблоко.

— Ты... — выдохнул тот, бледнея.

Яр встряхнул его так, что у того лязгнули зубы.

И вот тогда толпе показалось.

Может, из-за света.

Может, из-за страха.

Может, потому что они и так слишком долго ждали подтверждения всем своим тёмным догадкам.

Но на одно короткое, страшное мгновение лицо Яра будто стало не совсем человеческим: резче, хищнее, глаза блеснули жёлтым, верхняя губа дёрнулась так, словно вот-вот обнажатся клыки.

Кто-то вскрикнул.

Кто-то попятился.

Кто-то перекрестился.

— Зверь! — заорал кто-то сзади.

— Говорил же! — выкрикнул другой.

Мужик в руках Яра уже не сопротивлялся — только хрипел, вцепившись пальцами в его запястья.

— Яр! — голос Зори прорезал шум, как нож.

Он не сразу отпустил.

Ещё секунду держал. Потом разжал пальцы.

Мужик рухнул в траву, кашляя и отползая назад.

Над рекой стояла гробовая тишина.

Зоря медленно обвела взглядом толпу.

Людей, которых она вытаскивала из жара.

Женщин, чьих детей принимала на свет.

Стариков, которым вправляла дыхание.

Мужиков, чьи раны зашивала при свечах.

И всех остальных — со страхом, жадностью, жестокостью, готовых сейчас сделать из неё виноватую только потому, что смерть страшнее переживать, когда у неё нет лица.

Она была бледной, только на плече темнело влажное пятно от удара яблоком.

Когда заговорила, голос у неё был негромкий. И оттого слышен всем.

— Хорошо, — сказала Зоря. — Раз так.

Никто не шевельнулся.

— Раз вы решили, что я вам беда, — продолжила она, — попробуйте теперь без меня.

По толпе прошёл недоверчивый ропот.

Она сделала шаг назад, ближе к Яру.

— Без моих трав. Без моих рук. Без моих отваров. Без ночных хождений по вашим домам, когда у вас дети синеют, бабы кровью исходят, старики хрипят до рассвета. Попробуйте.

Никто не ответил.

Только кто-то тихо сказал:

— Зоря...

Она даже не посмотрела, кто именно.

— Живите, как знаете, — произнесла она. — И выживайте тоже сами.

Потом повернулась к Яру.

— Пойдём.

Он ещё дышал тяжело, всё ещё был на грани — это чувствовалось по тому, как ходили желваки на скулах, как напряжены были плечи. Но на её голос он посмотрел сразу.

И пошёл.

Толпа расступилась перед ними молча.

Никто не посмел встать на дороге.

Они уходили от реки вдвоём — ведьма и её зверь, как уже, наверное, шептали у них за спиной, — и только у самого поворота Зоря позволила себе один короткий, рваный вдох, будто всё это время держала внутри не воздух, а боль.

Яр услышал.

Но ничего не сказал.

Пока не время было для слов.

До дома они дошли молча.

Всю дорогу Зоря шла быстро, почти не разбирая, что под ногами — пыль, камни, корни. Плечи у неё были прямые, слишком прямые, как у человека, который держится последней упрямой силой и не позволит себе согнуться раньше порога. Яр шёл рядом на полшага сзади и не трогал её. Не пытался остановить. Не говорил «успокойся», потому что видел: это не то, что можно успокоить словом на дороге.

Дверь она распахнула так, что та ударилась о стену.

Кузьма, сидевший на печи и, судя по виду, уже ожидавший беды, подпрыгнул.

— Ой, — только и сказал он.

Зоря вошла в избу, сдёрнула с плеч мешочек с травами и швырнула его на стол. Мешочек не долетел, упал на пол, рассыпав сушёную полынь и зверобой. Она даже не посмотрела.

Яр тихо прикрыл дверь за ними.

Несколько мгновений Зоря просто стояла посреди избы, тяжело дыша.

А потом её прорвало.

— Неблагодарные скоты! — выкрикнула она вдруг так резко, что Кузьма пригнулся. — Трусливые, тупые, слепые!

Она схватила со стола деревянную ложку и швырнула в стену. Та отскочила, стукнулась о лавку и упала.

— Я к ним по ночам! В грязь, в кровь, в лихорадку! Я им детей принимаю, я стариков с того света тяну, я их гнойные раны руками чищу! А они?! Яблоками в меня?!

Она рванула с полки пустую глиняную чашку и с размаху бросила в угол. Та разлетелась с сухим треском.

Яр шагнул было к ней.

— Зоря...

— Не трогай меня!

Она даже не посмотрела на него. Ходила по избе, как в лихорадке, волосы растрепались, щеки вспыхнули, глаза стали почти чёрными.

— Пусть дохнут! — выпалила она. — Все! Пусть сами теперь рожают друг у друга в хлеву! Пусть сами сбивают жар тряпками и молитвами! Пусть сами вытаскивают кость из гноя, когда рука распухнет до плеча! Я им больше ничего не должна!

Кузьма осторожно слез с печи и сел на край сундука, обняв коленки. На лице у него была редкая смесь тревоги и какого-то очень мрачного сочувствия.

Зоря уже не могла остановиться.

Схватила ступку — тяжёлую, каменную — будто хотела и её швырнуть, но вовремя поняла, что просто разобьёт себе ногу. С глухим стуком поставила обратно и вместо этого смахнула со стола пучок сушёной мяты, мешочки, тряпки, верёвки. Всё полетело на пол.