— Они сейчас будут кокетничать над рваными внутренностями. Я не выдержу.

— Тогда выйди, — предложила Зоря.

— Нет! Я останусь страдать здесь, как близкий родственник.

Она промыла рану. Яр стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Зоря работала быстро, почти жёстко. Только пальцы у неё временами подрагивали — не от усталости уже, а от того, что стоило ей на миг задержать взгляд на тёмной крови, как перед глазами вставала река, сорванный круг и его бледное лицо в тот миг, когда он едва не рухнул на берегу.

— Не вздумай отключаться, — сказала она тихо.

— Я не...

— Яр.

Он открыл глаза, которые успел прикрыть на секунду.

— Не засну.

— Хорошо.

— Ты дрожишь.

Зоря зло дёрнула нитку. Он выдохнул сквозь зубы.

— Не болтай.

— Ты дрожишь, — повторил он упрямо.

— Потому что ты идиот.

Кузьма всхлипнул так жалобно, будто это признание ранило лично его.

— Вот. Вот! Я всегда говорил, что любовь — это ужасное испытание для всех вокруг.

— Замолчи, — не поднимая головы, сказала Зоря.

— Уже молчу, — тут же шепнул он и правда затих.

Ненадолго. Когда перевязка была закончена и Яр, бледный, но всё ещё упрямо живой, откинулся на подушку, Зоря наконец позволила себе сесть.

Прямо на пол у лавки. Просто потому, что ноги больше не хотели держать. Кузьма тут же подскочил.

— А ты чего?!

Зоря подняла на него усталый взгляд и едва промямлила:

— Сижу.

— Это подозрительно.

— Не начинай.

Он прищурился, оглядел её с ног до головы и вдруг заметил:

— Что у тебя с рукой?

Зоря посмотрела на своё запястье.

Там, где речная нить хлестнула её, по коже тянулся тонкий тёмный след — как ожог, только холодный. Почти чёрный по краям. Кузьма охнул. Яр мгновенно приподнялся, несмотря на боль.

— Покажи.

— Лежи, — тут же сказала она.

Но Яр настоял:

— Покажи.

Пришлось протянуть руку. Он взял её осторожно, очень осторожно — так, будто боялся причинить ещё боль — и посмотрел на след. Лицо его стало жёстким.

— Это опасно?

— Пока не знаю.

— Зоря.

— Пока не знаю, — повторила она уже тише. — Если это просто отметина от связи — сойдёт. Если она успела зацепиться глубже...

Кузьма сел прямо там, где стоял.

— Нет, — сказал он. — Нет. Мне это совсем не нравится. Я требую, чтобы сегодня все беды закончились.

— Очень хорошее требование, — устало сказала Зоря. — Жаль, мир его не слышал.

И только после этих слов в доме наконец стало по-настоящему тихо. Печь потрескивала.

Где-то за стеной шуршал ночной сад.

Яр всё ещё держал её руку.

Кузьма сидел на полу, прижав лапки к груди и явно собираясь не спать до утра. А у Зори в голове стучало одно и то же слово.

Поздно.

Не угроза. Не просто злоба утопленницы. Предупреждение.

И чем дольше она сидела в этом тёплом, живом доме, тем яснее понимала: Марья сказала его не о себе.

О чём-то другом. О том, что уже началось. И чего они пока даже не увидели.

Утро началось с пустоты.

Не с крика, не с кошмара, не с резкого пробуждения от дурного сна — нет. Сначала Зоря просто медленно выплывала из тяжёлой, мутной дремы, в которой ещё оставались клочья ночи: вода, белёсый огонь обряда, чёрный силуэт пса на берегу, ледяной шёпот, въевшийся в память. Тело было тяжёлым, как после лихорадки. Каждая мышца ныла тупо, глубоко, будто она всю ночь не ворожила, а таскала на спине камни. Правая рука отзывалась особенно неприятно — тонкой холодной болью вдоль запястья там, где её хлестнула Марьина нить.

Но по-настоящему Зоря проснулась только тогда, когда, ещё не открыв до конца глаз, по привычке потянулась в сторону.

И коснулась не тёплого живого тела. А смятой, уже остывшей ткани. Глаза она открыла сразу.

На соседней лавке лежало скомканное одеяло. Подушка была примята — ещё хранила след головы, и от этого почему-то становилось только хуже. На ткани виднелась складка от плеча, тёплый отпечаток недавнего присутствия, но самого Яра не было.

Никого. В груди у Зори мгновенно, резко и неприятно провалилось всё вниз, словно пол под ней на миг исчез. Сердце ударило так сильно, что отдало в горло. Она села слишком быстро. Мир качнулся. В висках кольнуло.

— Нет, — выдохнула она в тишину комнаты.

Сон слетел мгновенно, как от пощёчины. Пустая лавка. Тишина. Открытого холода от двери нет, значит, ушёл не только что. И никто её не разбудил.

Мысли хлынули разом, бессвязные и злые.

Опять полез куда-то один. Пошёл во двор, потерял сознание. Пошёл к реке, потому что идиот. Пошёл в лес, потому что ещё больший идиот. Пошёл "просто пройтись", а сам едва держится на ногах. Упал. Кровь. Снова рана. Снова...

— Я убью его, — сказала Зоря уже вслух.

С печи раздался сонный, сипловатый от недосыпа голос Кузьмы:

— Кого именно? Мне нужно понимать, на чьей я стороне с утра.

Зоря обернулась так резко, что коса ударила по плечу. Домовой торчал из одеял только носом, глазами и всклокоченной макушкой. Но взгляд у него был уже слишком осмысленный для существа, которое якобы только что проснулось.

— Где Яр? — спросила она.

Кузьма моргнул. Потом ещё раз. Потом, не торопясь, приподнялся выше и поджал губы с таким видом, будто сейчас собирался сообщить нечто чрезвычайно очевидное.

— Во дворе, — сказал он.

Зоря застыла.

— Что?

— Во дворе, — повторил Кузьма с терпением мученика. — В том самом, который снаружи дома. С травой, ступеньками и прочими чудесами бытия.

— Почему он во дворе?

— Потому что у человека есть ноги и необъяснимая склонность ими пользоваться.

— И ты мне не сказал?

Кузьма оскорблённо вскинулся.

— А когда? Пока ты спала, нахмурившись так, будто во сне собиралась кого-то заколдовать? Я, между прочим, решил, что если хозяйка наконец уснула не сидя и не на ходу, то пусть спит.

Зоря уже шла к двери.

— Ты невозможен.

— Я заботлив, — донеслось ей вслед. — Просто в своей форме.

Она распахнула дверь и шагнула во двор, всё ещё злая, всё ещё встревоженная — и потому почти не готовая к тому, что увидит. Утро оказалось неожиданно ярким. После тяжёлой ночи всё казалось почти чрезмерно живым: солнце уже поднялось и лежало тёплым золотом на траве, на яблоневых листьях, на влажных досках крыльца; в воздухе пахло росой, молодой древесиной, дымком из трубы и чем-то ещё — свежей стружкой, сухой и сладковатой.

Она сразу увидела Яра.

Он сидел у сарая на перевёрнутом чурбаке, боком к ней, чуть сгорбившись над работой. На нём была только чистая рубаха с закатанными рукавами; ткань натянулась на плечах и между лопатками там, где он чуть подавался вперёд. Руки — большие, сильные, ещё не до конца отощавшие после раны, но всё же заметно напряжённые — двигались медленно и уверенно. В одной ладони нож, в другой гладкая палка, с которой он срезал тонкую светлую стружку.

Солнце ложилось по его шее, по скулам, по запястьям. По линии предплечья, где под загорелой кожей перекатывались сухие сильные мышцы. По пальцам — длинным, крепким, с чуть загрубевшими костяшками, привыкшим не к тонкой работе, а к силе. Рубаха, свободная на груди, всё равно не могла скрыть, какой он — широкий в плечах, тяжёлый, плотный, живой. Даже сидя, даже после раны, даже бледнее обычного, Яр оставался таким, о кого хочется не только спорить и злиться, но и опереться всем весом — просто потому, что выдержит.

И именно это Зорю разозлило ещё больше. Потому что минуту назад она почти успела представить его мёртвым. Рядом с ним, как маленький надутый воевода, стоял Кузьма и с важностью следил за процессом.

— Не-ет, — вещал домовой. — Ты опять стругаешь слишком просто. А я просил с достоинством. Мне нужна вещь, чтобы и в руках приятно, и на глаз солидно.

— Я делаю тебе колышек, — заметил Яр. — Не посох власти.