Пёс шагнул ближе. Тихо. Бесшумно. Остановился у самой черты золы и соли. Голова его чуть склонилась, будто он принюхивался не к Кузьме, а к самому страху, которым тот сейчас весь пропах.

— Не забирать, — быстро сказал домовой. — Нет. Не за этим. Помочь. Доглядеть. Отогнать, если полезет лишнее. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь.

Пёс поднял глаза. Жёлтые. Тяжёлые. Слишком разумные. И Кузьма вдруг очень ясно понял, что тот слышит не только слова. Слышит, как домовой боится. Как у него дрожат лапки.

Как он любит этот дом, эту дурную ведьму, этого раненого оборотня и даже их бесконечные ссоры.

— Пожалуйста, — сказал Кузьма совсем тихо.

Пёс долго смотрел на него. Потом медленно переступил через дугу золы и соли. Не в дом. Во двор. Как принимая просьбу, но не отдаваясь под власть. Кузьма шумно выдохнул, едва не сел прямо на пороге.

— Ох, спасибо тебе, чёрный ты ужас.

Пёс повернул голову в сторону реки. Шерсть на загривке у него едва заметно поднялась. Он уже тоже чувствовал. Далеко, но ясно. Воду. Кровь. Рваную границу. Чужое голодное шевеление, которое пыталось выбраться туда, где ему не место. Кузьма тоже уловил этот рывок — тонкой дрожью пола под босыми лапками. И в ту же секунду понял: поздно.

Обряд уже ломается.

— Беги, — выдохнул он.

Пёс сорвался с места. Не прыжком даже — тенью. Мгновение назад стоял во дворе, а в следующее уже летел через калитку, чёрной стрелой вдоль тропы к реке. Кузьма застыл на пороге, вцепившись пальцами в косяк.

— Только успей, — прошептал он в темноту. — Только успей, пёс. А там уж я тебе и кость, и сливки, и что хочешь... Только успей.

Дом за его спиной тихо треснул бревном, будто тоже слушал ночь. А далеко у реки в этот миг круг уже начинал рваться.

У реки что-то треснуло.

Не дерево.

Не земля.

Скорее сам воздух — тонко, звеняще, как натянутая нить, которую дёрнули слишком сильно.

Зоря почувствовала это всем телом.

Передний край круга просел.

Соль, размытая чёрной водой, уже не держала линию так плотно, как должна была. Белёсый свет, вспыхнувший от крови на рубахе Мирона, дёргался, то усиливаясь, то почти гаснув, будто обряд бился о что-то куда более тяжёлое, чем она рассчитывала.

Марья.

Имя жгло язык.

Имя держало тварь — и в то же время злило её, делало яростнее.

Лицо в воде уже почти не было лицом. Черты расплывались, вытягивались, глаза становились чернее, глубже, а тёмные нити, ползущие по траве, толще и живее. Они обвивали корни, тянулись к кругу, пробовали его на прочность.

— Держись, — прошептала Зоря больше себе, чем кому-то ещё.

— Зоря, — позвал Яр.

В его голосе она услышала то, что не хотела слышать: он понял.

Понял, что круг не вывозит.

— Нет, — сразу бросила она, даже не глядя на него. — Не двигайся.

— Тебе не хватает силы.

— Мне хватает упрямства. Стой на месте.

Она схватила миску, сжала окровавленной ладонью ткань внутри и снова заговорила — быстро, жёстко, уже почти не разбирая, как грязно звучат слова. Это был не красивый обряд, не древняя стройная ворожба, которую приятно слушать у огня. Это была драка.

Грубая.

Мокрая.

На изломе.

Она тянула Марью к имени, к смерти, к той точке, где дух обязан признать, что мёртв, а не жив. Велела воде помнить своё русло, берегу — свой край, а мёртвому — лежать в мёртвом.

Но река не слушалась.

Река уже попробовала кровь.

Передний край круга вспух и разошёлся на ладонь.

Свеча слева погасла.

И в тот же миг одна из тёмных нитей рванулась внутрь.

Не к Зоре.

К миске.

Она ударила ножом вниз, отсекая.

Нить отпрянула, зашипела, рассыпалась тёмными брызгами, но за ней шли другие.

— Яр, назад! — крикнула Зоря.

— Не сейчас, — ответил он.

И прежде чем она успела выругаться, услышала его шаги.

Он не вошёл в круг — пока нет. Но уже стоял ближе, слишком близко к его внешней границе, с ножом в руке и лицом человека, который всё решил.

— Я же сказала...

— Я помню, — тихо сказал Яр. — И вижу, что толку от этого мало.

— Вернись к иве!

— Нет.

Тварь услышала их спор и будто обрадовалась.

Вода взбухла сильнее.

Из неё поднялся не только силуэт лица — теперь за ним проступало что-то вроде плеч, длинной шеи, мокрых волос, стекающих не вниз, а в стороны, словно сама река пыталась собрать из себя женщину.

Марья смотрела уже не на Зорю.

На Яра.

И улыбалась так, будто выбрала.

— Ты пахнешь кровью, — прошелестело вокруг. — Лесом. Зверем. Тёплым мясом.

Зоря рявкнула слово отсечения так резко, что горло обожгло.

Вода на секунду дрогнула.

Но Яр уже тоже почувствовал на себе этот взгляд. Напрягся весь — плечи, челюсть, рука с ножом.

— Не слушай её! — приказала Зоря.

— Я не слушаю.

— Врёшь.

— Я слышу. Это разное.

Проклятый упрямец.

Одна из нитей вдруг обвилась вокруг его сапога.

Яр резко дёрнул ногой, разрубил её ножом, но в ту же секунду ещё две полезли по траве.

Зоря выругалась, схватила с земли пригоршню соли и швырнула ему под ноги.

— Внутрь внешнего круга! Быстро!

На этот раз он послушался.

Прыгнул через соль в пространство между линиями, ближе к ней, ближе, чем следовало.

И Зоря поняла: теперь дороги назад нет. Если круг рухнет, их накроет обоих сразу.

— Ты идиот, — процедила она.

— Потом скажешь ещё раз.

— Если будет кому.

Марья засмеялась.

Это был не человеческий смех.

Скорее переливчатое бульканье, от которого по позвоночнику шёл холод, а в висках начинало ныть.

— Вместе, — прошептала она. — Хорошо. Возьму вместе.

Зоря резко вскинула нож.

— Не подавишься?

И полоснула ладонь ещё раз.

Боль вспыхнула ярко, острой белой искрой.

На этот раз кровь полилась щедрее.

Капнула в миску.

На землю.

На внутренний круг.

Белёсый свет вспыхнул сильнее — и Зоря едва не задохнулась.

Сила пришла резко, тяжело, как ледяная вода в лёгкие. На один короткий миг ей показалось, что низина разверзлась под коленями, что она слышит не только реку, но и что-то куда глубже: сырое подземелье, старые корни, гниль веков, шёпот того, кому вообще не нужен голос.

Чернобог не отвечал словами.

Но смотрел.

И этого хватило.

Круг загорелся снова.

Марья дёрнулась так, будто её за волосы рванули назад.

Вода зашипела.

Камыши легли на землю.

Зоря заговорила уже другим голосом — тем, который редко выпускала наружу. Более низким. Тяжёлым. Без человеческого тепла. Голосом ведьмы, которая не просит, а велит.

— Марья, взятая водою и оставленная без имени, держись своей смерти и не тяни живых.

Сущность забилась.

Черты лица поплыли.

— Марья, оставленная без плача, без свечи, без дороги, вспомни свой берег и своё дно.

Вода ударила в круг снаружи.

Яр шагнул ближе к Зоре.

Он ничего не говорил.

Но она чувствовала его рядом — живого, тёплого, упрямого, настоящего — как опору, за которую не цеплялась руками, а цеплялась всем остальным.

И именно в этот момент Марья ударила по нему снова.

Не нитями.

Не водой.

Памятью.

Зоря увидела это по его лицу.

Как он вдруг побледнел сильнее.

Как взгляд его ушёл в сторону, не к воде уже, а куда-то внутрь.

Как пальцы на рукояти ножа сжались так, что побелели костяшки.

— Яр, — резко сказала она. — Смотри на меня.

Он не ответил.

Марья шептала.

Тихо.

Нежно.

Только ему.

Зоря не слышала слов, но видела, как они входят под кожу.

— Яр! — рявкнула она.

Он моргнул.

С усилием.

Словно вынырнул.

И в этот миг одна из нитей, пользуясь его заминкой, прошмыгнула по краю круга и хлестнула Зорю по запястью.

Боль была ледяной.

Рука сразу онемела до локтя.