— Кузьма! — рявкнула Зоря так, что он подскочил. — Замолчи и дверь держи!

— Я держу! Я уже держу! — заверещал он, метнулся в сторону, потом обратно, потом снова в сторону, будто сам себе мешал больше всех. — Что случилось? Кто? Где? Почему медвежатиной пахнет? Почему кровью пахнет? Почему ты мокрая? Почему он...

— Потому что если ты не заткнёшься, я и тебя сейчас прибью! — отрезала Зоря.

Это подействовало.

Кузьма захлопнул рот обеими лапами и только круглыми глазами проводил их внутрь.

Зоря почти втащила Яра в горницу.

— Лавку освободи, быстро.

Кузьма сорвался с места.

Смахнул с лавки подушку, какой-то мешок с сушёной мятой, клубок ниток, три деревянные ложки и зачем-то старую рукавицу, будто она тоже опасно мешала спасению жизни.

— Всё! Всё! Ложись! Нет, не ты, не ты, господи, я не тебе! — всплеснул он лапами, заметив, что Зоря и так едва держится на ногах.

Яр попытался сам опуститься на лавку, но ноги его уже почти не слушались. Он сел неловко, боком, сразу зашипел от боли и на миг зажмурился так, что у Зори внутри всё сжалось.

— Ложись, — сказала она уже тише.

Он посмотрел на неё мутно.

— Грязный...

— Плевать. Ложись.

Он больше не спорил.

Кузьма метался рядом, как взбудораженная ворона.

— Воду? Тряпки? Огня? Топор? Нет, топор не надо, зачем я вообще...

— Горячей воды! — бросила Зоря, уже роясь в полке с травами. — Чистые тряпки. И свет побольше.

— Свет! Да! Свет — это я умею!

Он кинулся к лучине, чуть не опрокинул подсвечник, выругался себе под нос, снова подпрыгнул, снова зажёг, и вскоре комната стала дрожать рыжим, тревожным светом.

Теперь рана была видна лучше.

И Зоре это совсем не понравилось.

Три рваных полосы по боку, одна глубже остальных, кровь уже не хлестала, но сочилась упорно, вязко. Вокруг кожа наливалась тёмным, воспалённым, а по краям виднелась грязь, мокрая шерсть, кусочки травы. Всё это придётся вычищать. Сейчас. Сразу. Пока не началось худшее.

Зоря на мгновение закрыла глаза.

Не от слабости. Чтобы собраться.

Потом быстро стянула с Яра остатки мокрой рубахи. Он был горячий. Слишком горячий. Кожа под пальцами дрожала — то ли от холода, то ли от усилия, которым он всё ещё держался в сознании.

Кузьма подлетел с ведром.

— Вода! Почти не расплескал! Совсем чуть-чуть! Ну, может, половину...

— Ставь сюда.

Он поставил ведро, заглянул на рану — и тут же отшатнулся, прижав лапки к щекам.

— Ой-ёй. Ой. Ой. Я сейчас упаду.

— Только попробуй, — буркнула Зоря.

— Не буду. Не имею права. Я моральная опора.

— Тогда будь ею молча.

— Молчу.

Хватило его ровно на три удара сердца.

— Это медведь, да? Это ж медведь? Я так и знал, что лес когда-нибудь ответит за ваши ягоды! Я говорил — идите за малиной, а не за неприятностями! Хотя нет, этого я не говорил, но мог бы!

— Кузьма!

— Всё. Молчу. Я просто тихо паникую.

Зоря взяла чистую ткань, смочила в горячей воде и осторожно начала смывать с раны кровь и грязь.

Яр дёрнулся всем телом.

Рука его, тяжёлая, сильная, на мгновение сжала край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Терпи, — сказала она.

Он открыл глаза.

— Терплю.

— Плохо терпишь.

— Как умею.

Кузьма, стоявший на цыпочках у стола, нервно теребил кончик пояса.

— Может, ему что пожевать? — предложил он. — Палку, например. Или мою рукавицу. Хотя рукавицу жалко.

Зоря даже не посмотрела в его сторону.

— Принеси настойку в синей бутылке. И тот мешочек, что с верхней полки, справа.

— Синей... справа... — Кузьма крутнулся на месте. — А если там две синие?

— Та, что не воняет, как дохлый хорёк.

— А-а, понял.

— Значит, не понял, — пробормотала Зоря.

Но Кузьма, к её удивлению, вернулся именно с тем, что нужно.

— Я иногда полезный, — сказал он, сунув бутылку ей под локоть. — Редко, но метко.

— Запомню, — отозвалась она.

Он расплылся было от гордости, но тут Яр глухо застонал, и Кузьма снова сник.

— Он же выживет? — спросил он уже совсем другим голосом.

Зоря на мгновение замерла.

Вопрос прозвучал тихо, почти по-детски. Без обычного ворчания, без шутки, без ужимок.

Она не подняла глаз.

— Если не будет мне мешать — выживет.

Кузьма шмыгнул носом.

— Я не мешаю. Я стараюсь.

— Я знаю.

Зоря влила немного настойки на край ткани и прижала к ране.

Яр резко вдохнул сквозь зубы, всё тело у него напряглось.

— Смотри на меня, — сказала она.

Он послушался.

Глаза у него были мутные от боли, но всё ещё ясные enough to hold onto her face. Она видела, как трудно ему держаться, как по вискам у него выступает пот, как он стискивает челюсти, чтобы не выдать лишнего звука.

— Вот так, — тихо сказала она. — Не уходи.

— Куда?

— Куда-нибудь, где не я и не этот дом.

Уголок его губ дёрнулся.

— Тогда неинтересно.

Кузьма всплеснул лапами.

— У него ещё язык работает! Отлично! Это хороший знак! Если болтает — значит, не помирает!

— У тебя тоже работает, — заметил Яр хрипло.

— А я вообще бессмертный от нервов.

Зоря не выдержала и тихо выдохнула что-то вроде смешка.

Кузьма сразу воспрянул духом.

— Вот! Уже лучше. Я же говорю, я нужен в тяжёлые минуты. Я, можно сказать, держу этот дом на себе.

— На болтовне, — пробормотала Зоря.

— Одно другому не мешает.

Она растёрла между пальцами сухие листья, смешала с мазью, тягучей и горько пахнущей, и начала накладывать на рану.

Движения у неё были быстрые, точные, но всё равно осторожные. Пальцы дрожали совсем немного — так, что никто чужой не заметил бы. Но Яр заметил.

— Эй, — сказал он тихо.

Она подняла на него взгляд.

— Что?

— Не трясись.

Зоря чуть прищурилась.

— Я не трясусь.

— Врёшь.

— Лежи молча.

— Стараюсь.

Кузьма переводил взгляд с одного на другую и вдруг фыркнул.

— Ну надо же. Один чуть не умер, другая его латает, а ругаетесь всё равно как обычно. Прямо душа радуется: порядок в доме не нарушен.

— Кузьма, — устало сказала Зоря, затягивая повязку, — если ты ещё хоть слово...

— Молчу, молчу.

Он послушно прижал лапки ко рту.

Секунд на пять.

Потом осторожно спросил:

— А медведь-то хоть хуже выглядит?

Яр, уже полулежавший на лавке, с усилием разлепил веки.

— Намного.

Кузьма выдохнул с таким облегчением, будто это был решающий врачебный признак.

— Ну и славно. А то обидно было бы.

Зоря закончила с повязкой, закрепила ткань, потом осторожно провела ладонью по лбу Яра.

Жар был.

Но не тот страшный, внутренний, от которого люди уходят в бред. Пока просто усталость, кровь, боль, превращение, дождь и переутомление.

— Жить будешь, — сказала она наконец.

Яр закрыл глаза.

— Я и не сомневался.

— А зря.

— Зато ты сомневалась за двоих.

Она хотела ответить резко, но не стала.

Только убрала с его лица мокрые пряди волос.

Кузьма увидел это, поднял брови так высоко, как только смог, но, к своему удивлению, промолчал.

Потом шмыгнул носом и деловито сказал:

— Я сейчас бульон поставлю. И ещё сухую рубаху найду. И... и вообще. Всё найду.

Он суетливо развернулся, сделал два шага, потом остановился и оглянулся на Яра.

— Ты это, — сказал он уже совсем тихо и неловко, — не вздумай ещё раз так пугать дом. У нас, между прочим, нервы.

Яр, не открывая глаз, едва заметно усмехнулся.

— Постараюсь.

— Вот это особенно настораживает, — пробурчал Кузьма и, шмыгая, ушёл к печи.

Ночью дом затих не сразу.

Сначала долго шуршала печь, доедая последние поленья. Потом стих дождь — не совсем, а где-то далеко, за лесом, будто перекатился на другую сторону мира. Потом успокоился Кузьма, который ещё с час ходил по избе на цыпочках, бормотал себе под нос и каждые три минуты выглядывал из-за занавески проверить, не умер ли кто-нибудь без его ведома.