Только когда Зоря в четвёртый раз шикнула на него так, что даже стены, кажется, прислушались, домовой наконец забрался на печь и затих.

Но Зоря спать не пошла.

Яр лежал на лавке у стены, укрытый старым тёплым одеялом. Лицо у него в свете догорающей лучины было бледное, почти неподвижное. Только грудь мерно поднималась и опускалась. Иногда он хмурился во сне, будто боль не отпускала его и там тоже.

Зоря сидела рядом на табурете, поджав под себя одну ногу.

Она давно уже сменила ему повязку ещё раз, дала пить отвар, проверила жар, подбросила в печь дров. Теперь делать было нечего. Только сидеть и слушать ночь.

Изредка потрескивало дерево.

Где-то за стеной возился мышонок.

С чердака тянуло сухим сеном.

От Яра пахло травяной мазью, чистой тканью, древесным дымом и всё ещё — едва заметно — зверем.

Зоря смотрела на его лицо и не понимала, почему её до сих пор трясёт изнутри.

Всё ведь уже кончилось.

Он жив.

Дышит.

Даже язвит, значит, не при смерти.

Но стоило ей закрыть глаза — и снова виделось, как тёмый медведь качается в сумерках, как меняется обратно слишком медленно, как рушится в мокрую траву, а у неё под пальцами горячая кровь.

— Дурак, — тихо сказала она в темноту.

— Это сейчас с нежностью было или по привычке?

Зоря вздрогнула так резко, что чуть не уронила кружку со стола.

Яр смотрел на неё из-под полуопущенных век.

Живой.

Не спящий.

И, что хуже всего, явно слышавший её.

— Чтоб тебя, — выдохнула она. — Нельзя так пугать.

— Мне казалось, сегодня на это уже исчерпан лимит.

Она прищурилась.

— Раз шутишь, значит, тебе слишком хорошо.

— Нет, — честно сказал он. — Не слишком.

Голос у него был хриплый, тихий.

Зоря тут же потянулась к кувшину.

— Пить будешь?

Он чуть кивнул.

Она придержала его за плечо, помогая приподняться. Он был тяжёлый даже ослабевший, и всё равно в этом движении было что-то удивительно доверчивое: будто он даже не подумал сопротивляться, когда она подставила руку под спину.

Яр сделал несколько глотков, поморщился и снова откинулся на подушку.

— Горько.

— Потому что лекарство.

— А нельзя было дать что-нибудь приятное? Мед, например.

— После превращения, драки и потери крови? Конечно. В следующий раз сварю тебе ягодный кисель.

Он слабо усмехнулся.

— Звучит заманчиво.

Зоря поставила кружку обратно.

Несколько секунд они молчали.

Потом Яр открыл глаза чуть шире и посмотрел на неё внимательно.

— Ты так и не легла.

— И что?

— Сидишь.

— Очень наблюдательный.

— Я думал, ведьмы после тяжёлого дня хотя бы иногда отдыхают.

— А я думала, оборотни после драки молчат и не мешают мне сидеть спокойно.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом спросил тихо:

— Ты испугалась?

Вот тут она замерла.

Настолько, что даже огонь в печи, казалось, затих, прислушиваясь.

Зоря отвела взгляд.

— Не выдумывай.

— Значит, да.

— Яр.

— Что?

Она медленно выдохнула.

— Да.

Ответ прозвучал так тихо, что почти слился с ночным треском дерева.

Но он услышал.

Конечно, услышал.

Его лицо на миг стало другим — без обычной насмешки, без упрямства. Удивлённым почти. И очень серьёзным.

— Не надо было, — сказал он.

— Чего именно?

— Пугаться.

Она посмотрела на него так, что другой бы, может, и замолчал.

Но Яр уже сказал — и поздно было делать вид, будто не сказал.

— Ты чуть не умер у меня на руках, — произнесла Зоря, и голос её дрогнул совсем немного. — И говоришь мне теперь «не надо было»?

Он не отвёл глаз.

— Я не умер.

— Спасибо, я заметила.

— Значит, всё хорошо.

Она чуть не рассмеялась — от усталости, злости и почти невозможной его упрямой глупости.

— Ты невозможный.

— Мне это уже говорили.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она хотела огрызнуться. Вместо этого вдруг подняла руку и очень осторожно убрала с его лба прядь волос, прилипшую от пота.

Яр замолчал.

И Зоря тоже.

От этого маленького движения стало слишком тихо.

Слишком близко.

Она почти сразу хотела отдёрнуть руку, но он медленно — так медленно, будто даёт ей время передумать, — коснулся пальцами её запястья.

Не сжал.

Просто задержал.

Зоря подняла на него глаза.

— Что? — спросила едва слышно.

— Ничего.

— Тогда отпусти.

— Не хочу.

У неё внутри всё сжалось в один тугой, жаркий узел.

— Ты ранен.

— Не слепой.

Она прищурилась, но руку не вырвала.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слышно было, как дышит дом, как потрескивает полено, как где-то на печи сопит во сне Кузьма.

Потом Зоря первой опустилаоря постояла секунду.

Потом ответила очень тихо:

— Не за что. Спи уже.

И ушла за занавеску.

Но ещё долго не спала.

* * *

Утро началось с вопля.

— С УМА СОШЁЛ?!

Зоря проснулась мгновенно.

Сон слетел с неё так быстро, будто его и не было. Она сдёрнула с себя одеяло, босиком вылетела из-за занавески — и застала дивную картину.

Яр стоял посреди горницы.

Вернее, пытался стоять.

Одной рукой держался за край стола, другой — за бок под рубахой, натянутой кое-как. Лицо у него было серое, волосы растрёпаны, а вид — как у человека, который решил умереть не от раны, так от упрямства.

Перед ним носился Кузьма в состоянии высокого трагического ужаса.

— Лёг! Лёг обратно, дубина лесная! — верещал домовой, размахивая полотенцем, будто оно могло вернуть Яра на лавку силой мысли. — Ты чего встал?! Зачем встал?! Кто разрешил?! Я только отвернулся за кашей, а он уже восстал!

Яр посмотрел на Зорю, и в глазах у него, к её страшному раздражению, мелькнуло что-то вроде виноватой невинности.

— Я просто...

— Нет, — сказала Зоря очень спокойно.

И от этого её спокойствия Кузьма немедленно отскочил к печи, потому что знал: когда хозяйка говорит таким голосом, кому-то сейчас станет очень неприятно.

— Яр, — произнесла она, подходя ближе. — Объясни мне, пожалуйста. Медленно. Подробно. Как именно ты додумался встать?

Он моргнул.

— Ногами.

Кузьма издал звук, похожий на предсмертный писк от восторга и ужаса одновременно.

Зоря закрыла глаза.

На миг.

— Ох.

— Это была шутка, — осторожно заметил Яр.

— Я поняла.

— Неудачная?

— Для тебя — да.

Она подошла вплотную, окинула взглядом его бледность, напряжённую руку на столе, слишком ровно сжатые губы.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Врёшь.

Кузьма, осмелев из своего угла, немедленно вставил:

— Он сначала сказал, что хочет только до двери дойти. Потом до кадки. Потом что вообще прекрасно себя чувствует. А потом у него пот по лбу пошёл, как у человека с очень плохими решениями.

— Предатель, — пробормотал Яр.

— Я не предатель, я свидетель! — гордо заявил Кузьма. — Исторический.

Зоря взяла Яра за локоть.

— На лавку.

— Я сам.

— Очень в этом сомневаюсь.

— Зоря...

— На. Лавку.

Он посмотрел на неё так, будто собирался спорить.

Потом, видимо, понял, что жить ему всё-таки хочется, и позволил усадить себя обратно.

Едва он сел, лицо его на секунду перекосило от боли. Зоря это заметила, но комментировать не стала. Просто задрала край рубахи и быстро проверила повязку.

Ткань местами опять пошла розовым.

— Прекрасно, — сухо сказала она. — Ты ещё и швы мне решил разбудить.

— У меня нет швов.

— Будут, если продолжишь.

Кузьма уже стоял рядом с миской каши и ложкой, весь при деле и при важности.

— Я, между прочим, предупреждал, — сообщил он. — Сказал: полежи, поешь, подумай о жизни. Нет. Он, видите ли, за водой захотел. За водой! Как будто вода за ночь убежит из дома.