Он опустил глаза.

Из-под лавки на него глядело маленькое, косматое существо.

Ростом едва ли по колено ребёнку, оно было всё будто собрано из клочков пыли, мха, шерсти и серого дыма. Борода торчала в стороны, нос был круглый, как лесной орешек, а глаза — живые, тёмные, с хитрым блеском. На существе была крошечная рубашонка, подпоясанная ниткой, а в лапке оно держало деревянную ложку, как важную хозяйскую вещь.

Существо глядело на Яра безо всякого страха.

Потом прищурилось, принюхалось и вдруг очень отчётливо фыркнуло.

Яр застыл.

Существо тоже застыло.

Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений.

Потом маленький косматый хозяин, не отводя от него глаз, медленно сунул ложку за спину, будто Яр мог её отобрать, и юркнул под печь с такой скоростью, что только пыль качнулась.

Яр резко обернулся к Зоре.

Она как раз ставила на стол миску с кашей.

— У тебя под лавкой... — начал он и осёкся.

Зоря даже не подняла головы.

— Что?

— Кто-то был.

— Конечно, был.

— Кто?

Она наконец посмотрела на него. В её глазах уже теплилось что-то опасно похожее на смех.

— Домовой.

Яр молчал.

Зоря поставила вторую миску и совершенно серьёзно добавила:

— Ты ему не понравился.

С минуту в избе стояла тишина.

Потом откуда-то из-под печи послышалось возмущённое, тоненькое:— Фырчит! Лапищами топает! Ложки мои глазами ест!

Зоря не выдержала и фыркнула в ладонь.

Яр медленно повернул голову к печи.

— Это... — произнёс он с каменным лицом, — сейчас со мной из-под печи разговаривали?

— Ага, — отозвалась Зоря уже почти весело. — Это Кузьма. Не обращай внимания. Он ворчит на всех новых.

— Я не ворчу! — немедленно оскорбился домовой. — Я порядок блюду!

Из-под печи высунулась маленькая мохнатая рука, быстро схватила оставленную на краю лавки луковицу и тут же исчезла обратно.

Зоря только вздохнула.

— Не смотри так, — сказала она Яру. — Он считает, что лук помогает от дурного глаза.

— А на меня зачем смотрел?

— Проверял, насколько ты дурной.

Из-под печи донеслось довольное сопение.

Яр медленно выдохнул через нос и сел за стол с таким видом, будто пережил уже немало в жизни, но вот это оказалось лишним.

Зоря отвернулась к печи, чтобы он не увидел её улыбки.

За окном ещё держался светлый летний вечер. Солнце уже опускалось ниже, мягко золотило оконные косяки, и в избе становилось особенно уютно — от тепла печи, от тихого потрескивания дров, от запаха каши и хлеба, от стрекота сверчка где-то под порогом. Снаружи доносились далёкие голоса деревни, лай собак, мычание коровы, которую гнали с выпаса. Всё было так просто, мирно и по-домашнему, что даже Яр, сидевший настороженный, как зверь у силка, невольно начал отпускать плечи.

Зоря поставила перед ним миску.

— Ешь.

Он глянул внутрь.

Каша была густая, томлёная, с маслом. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, кусок белого сыра и стояла кружка с травяным отваром.

— Не отравлено, — сказала Зоря.

— А если бы и было, ты бы сказала иначе?

— Сказала бы: ешь быстрее, пока тёплое.

Он посмотрел на неё, будто пытаясь понять, шутит она или нет. Потом взял ложку.

Ел Яр быстро, но не жадно — видно было, что давно привык не надеяться на вторую миску, однако честь в себе ещё не растерял. Зоря сидела напротив, подперев щёку рукой, и тоже ела, наблюдая за ним не в упор, а так, между делом. Теперь, в тепле дома, без рыночной пыли и шума, он казался ещё более чужим её миру. Слишком большой для этой избы, слишком тяжёлый лицом, слишком молчаливый. И всё же что-то в нём удивительно вписывалось сюда — как старая лесная коряга у порога или медвежья шкура на лавке: дикое, но настоящее.

— Почему ты меня купила? — спросил он вдруг, не поднимая глаз от миски.

Зоря отпила отвар.

— Уже спрашивал.

— А ты не ответила.

Она немного помолчала.

— Потому что не люблю, когда живое продают.

— Там были и другие.

— Были.

— Но выбрала ты меня.

— Тебя.

Он поднял взгляд.

— Почему?

Зоря провела пальцем по краю кружки.

— Потому что от тебя лесом пахнет, — сказала она наконец. — И бедой. А я с детства знаю: если судьба сама идёт тебе в руки, лучше не отворачиваться. Потом дороже будет.

Яр хмыкнул.

— Хорошая причина, чтобы притащить в дом незнакомца.

— Ты не первый незнакомец, которого я лечу, кормлю или терплю.

— Но первый, кого привязала словом.

На это Зоря ничего не ответила.

Из-под печи вдруг осторожно выкатилось маленькое яблоко — сморщенное, прошлогоднее. Следом показался Кузьма, весь важный, как староста на сходе. Он деловито подбежал к ножке стола, задрал голову на Яра и пробурчал:

— Миску за собой вылижешь — я тебя в доме, может, и потерплю.

Яр уставился на него.

Домовой уставился на Яра.

Потом Кузьма важно кивнул сам себе, будто принял великое решение, и деловито зашлёпал обратно под печь, волоча за собой яблоко. Но яблоко оказалось великовато, застряло у самого лаза, и домовой, пыхтя, дёргал его то так, то эдак. Наконец не выдержал и сердито прошипел:

— Ну чего смотришь, бугай? Подтолкни!

Зоря согнулась пополам от смеха.

Яр сидел неподвижно несколько мгновений, а потом — впервые за весь день — угол его рта едва заметно дрогнул. Он наклонился, двумя пальцами подтолкнул яблоко к печи, и Кузьма тут же исчез вместе с добычей, буркнув:— Вот. Могущество есть, а пользы пока мало.

После ужина Зоря постелила ему на лавке у стены.

— Места у меня немного, — сказала она. — Но под крышей не промокнешь.

— Я и на земле спал.

— Здесь не земля.

Она подала ему чистую рубаху — простую, льняную, из старых запасов.

— Надень. Твоя вся в пыли.

Он взял одежду не сразу.

Пальцы у него были тёплые, шершавые, с побелевшими старыми рубцами на костяшках. Зоря на миг задержала взгляд на его руках, потом отвернулась и занялась своими делами — убрала посуду, прикрыла ставни, погасила лишнюю лучину, оставив только одну.

Вечер медленно стекал в ночь.

За окном стало тихо. Только ветер шуршал в траве да где-то далеко, у реки, кричала ночная птица. Потом небо затянуло тучами — быстро, по-летнему. Воздух налился тяжёлой сыростью, и в ставни вскоре застучали первые крупные капли дождя.

Зоря легла на печи, как привыкла с детства. Яр — на лавке, лицом к двери.

Казалось бы, спи.

Но он не спал.

Долго лежал неподвижно, слушая, как дождь набирает силу, как потрескивают дрова, как тихо вздыхает во сне Зоря. Из-под печи иногда доносилось сонное бормотание Кузьмы — то ли домовой разговаривал с мышами, то ли ругал их даже во сне.

Яр смотрел в темноту.

В доме было тепло. Слишком тепло. Слишком спокойно. Это настораживало сильнее, чем кнут, цепь или чужая злоба. Он не верил в доброту, купленную за серебро. Не верил в ведьм, которые дают выбор потом. И уж точно не собирался ждать год, чтобы какая-то женщина решила, свободен он или нет.

Когда дыхание Зори стало ровнее, он бесшумно сел.

Пол под ним не скрипнул. Он поднялся, натянул свою старую рубаху, взял сапоги в руку и, ступая так тихо, как только мог человек его роста, подошёл к двери.

На миг замер.

Печь за спиной дышала теплом. Дом пах дождём, мятой и сном.

— Не ходи, — сонно пробормотал из-под печи Кузьма. — Она утром злая бывает...

Яр не ответил.

Открыл дверь. Вышел в ночь.

Дождь уже лил как из ведра.

Холодные струи ударили в лицо, по плечам, мгновенно промочили волосы и рубаху. Двор утонул в серой водяной дымке, огород блестел под молниями, за плетнём шумел тёмный лес — близкий, живой, зовущий.

Яр босиком пересёк двор, на ходу влез в сапоги и шагнул за калитку.

Раз.Другой.Третий.

Невидимая привязь натянулась где-то глубоко внутри, под сердцем. Он стиснул зубы и пошёл дальше.

Дорога к лесу раскисла, липла к ногам. Дождь хлестал по лицу, мешая видеть. Яр шёл упрямо, будто мог перебороть колдовство одной только волей. Воздух впереди пах мокрой корой, хвоей, свободой.