— Как ты там оказался, Яр?

Он долго молчал.

Так долго, что Зоря уже решила не дожимать. Но потом он тихо сказал:

— Не сразу.

— Что — не сразу?

— Не сразу на рынке. До этого долго было другое.

Она ждала.

Он смотрел перед собой — на огород, на плетень, на полоску леса дальше, но видел, похоже, совсем не это.

— Я был не здешний, — начал он глухо. — Севернее. Лесные земли. Охота, заимки, зимовья. Люди там живут жёстче. И умирают проще.

Зоря молчала, только пальцы сжались на краю миски.

— У меня был род, — продолжил он. — Не большой, но свой. Дом был. Брат младший. Отец. Потом пришли люди, которым всё это оказалось нужнее. Сначала хотели лес. Потом — мех. Потом нас самих. Когда не вышло договориться, сделали как умеют.

— Сожгли? — тихо спросила Зоря.

— Почти.

Он сказал это так спокойно, что у неё внутри похолодело.

— Я ушёл не один. Нас было трое. Потом двое. Потом я один. Дальше — дорога, чужие руки, ямы, верёвки. Где-то меня продали, где-то перепродали. Где-то я сбежал, но недалеко. А потом оказался у того торговца.

Зоря не сразу поняла, что всё это время смотрит не на его лицо, а на его руки. На белые старые рубцы у костяшек, на широкую ладонь, на ту силу, которая, наверное, не раз держала и нож, и зверя, и жизнь свою на последней грани.

— Тебя ловили? — спросила она.

— Часто.

— И всё равно бежал?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

— А ты бы нет?

Вопрос прозвучал низко, почти шёпотом.

Зоря подняла на него глаза.

— Бежала бы.

Он кивнул.

И в этом коротком кивке было странное признание — будто он заранее знал, что именно так она и ответит.

— Почему не рассказывал? — спросила она.

— А зачем?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

Она осторожно взяла из миски ещё ягоду и протянула ему.

В этот раз он не взял сразу. Посмотрел сперва на её пальцы, потом на лицо. Медленно наклонился и взял ягоду губами прямо с её ладони.

У Зори сбилось дыхание уже не чуть-чуть.

Совсем.

Яр выпрямился, не отводя взгляда. На её коже ещё осталось лёгкое, тёплое касание его рта — почти невесомое, но от него будто до самого локтя прошла тонкая дрожь.

— Так слаще, — сказал он тихо.

Зоря сглотнула.

— Ты нарочно.

— Может быть.

Она отвернулась, будто проверяя куст, хотя смородина перед глазами вдруг стала расплываться не от солнца.

Чтобы вернуть себе голос, спросила:

— А ты спросил бы?

— Что?

— Ну... если бы хотел знать обо мне.

Он смотрел на неё так, что ей и без слов стало ясно: хочет.

— Потому что ты тоже всё время стоишь спиной к тому, что болит, — сказал он.

Зоря усмехнулась, но вышло неубедительно.

— Хорошее наблюдение.

— Я стараюсь.

— Заметно.

Он чуть подался к ней.

— Так что? Расскажешь?

Она опустила глаза на миску.

Ягоды там были тёмные, блестящие, почти чёрные. Пальцы её испачкались соком. Некстати подумалось, что если Яр сейчас возьмёт её руку, этот сок будет похож на кровь.

— Нечего там особенно рассказывать, — сказала она.

— Врёшь.

— Яр...

— Не хочешь — не говори. Но не ври.

Она помолчала.

Потом всё же произнесла нехотя, будто вытаскивала занозу:

— Бабка у меня была травница. Из тех, к кому шли ещё до моей матери. Жёсткая была. Всё знала. Всех видела насквозь. Мать её не любила, но дар всё равно от неё взяла. А потом и я.

Он слушал молча.

— Мать умерла три зимы назад, — продолжила Зоря тише. — До того мы здесь вдвоём жили. Потом одна я осталась. Люди ходят, просят, благодарят, боятся, плюют через плечо, шепчутся. Всё как везде. Ничего особенного.

— Для тебя, может, и не особенного, — сказал он. — А для девчонки, которая осталась одна в доме с чужим страхом под окнами, — очень даже.

Она резко вскинула глаза.

— Я не девчонка.

— Я вижу.

— Тогда не говори так.

Он чуть склонил голову.

— Как?

— Будто тебе меня жаль.

— А если жаль?

У неё перехватило горло.

От его голоса. От того, как просто он это сказал. Без жалости в привычном смысле, без унижения — как говорят о том, что дорого и потому больно видеть надломленным.

Зоря отвела взгляд.

— Не надо, — тихо сказала она.

— Чего?

— Смотреть на меня так.

— А как я смотрю?

Она чуть усмехнулась, но в этом не было веселья.

— Будто сейчас полезешь мне под кожу и всё поймёшь.

— Может, уже полез.

Он сказал это почти шёпотом.

Ветер слабо качнул листья смородины. Где-то за плетнём крикнула птица. Мир вокруг остался тем же, а между ними что-то незримо сдвинулось — ближе, глубже, опаснее.

Зоря медленно поднялась.

— Хватит с тебя сегодня откровений.

— Сбегаешь?

— От тебя? — Она взяла миску с ягодами и посмотрела на него сверху вниз. — Ещё не решила, стоит ли.

Он тоже встал.

Теперь они оказались совсем близко. Слишком близко. Между ними была только миска со смородиной и густой летний воздух, пропахший листьями, соком и нагретой землёй.

— А если стоит? — спросил Яр негромко.

Зоря смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то слишком высоко, почти в горле.

— Тогда поздно, — ответила она.

Он не двигался.

— Почему?

Она опустила взгляд на его рот — всего на мгновение, но этого оказалось слишком много.

— Потому что ты уже у меня дома, — сказала она едва слышно.

И, пока сама не передумала, развернулась и пошла к крыльцу.

Только у самой двери Зоря поняла, что улыбается.

А ещё — что пальцы у неё всё ещё помнят, как его губы коснулись ладони.

Степан не успокоился.

Такие, как он, редко успокаиваются сразу. Слишком громко живут, слишком любят быть правыми, слишком плохо переносят страх, особенно если этот страх видел кто-то ещё. А в ту ночь страх у него видели все: и Глеб, и Павел, и Мирон, и сам Яр, и, хуже всего, он сам. Такое мужчины его склада не прощают. Ни другим, ни себе.

Сначала он просто пил.

Сидел у амбара, где вечерами собирались мужики помоложе, пил мутную брагу и криво шутил про ведьминого пса. Шутки выходили плохие, смех — натужный. Но чем дальше, тем чаще в его словах вместо бахвальства проступала злость.

— Говорю вам, это не по-людски, — твердил он, уже в который раз сплёвывая в пыль. — Не должно такого быть, чтоб баба одна жила на отшибе, мужика дикого в дом притащила, ещё и тварь бесовскую держала. Сегодня она псом кусает, завтра что? Детей к колодцу не пустит?

Глеб сидел рядом на брёвнах, опустив локти на колени, и мрачно жевал стебель травы.

— Никто никого не кусал, кроме твоей дурости, — сказал он.

Степан тут же вскинулся.

— А ты, значит, уже за ведьму?

— Я за то, чтоб не лезть туда, куда нас не звали.

— Вот и сидел бы дома тогда, раз такой умный.

Павел вздохнул.

— Степан, хватит уже.

Но тот только завёлся сильнее.

— Нет, не хватит! Вы сами не видите, что ли? Она его по деревне водит, людей против нас настраивает, а вы сидите, сопли жуёте. У неё теперь и так половина баб на задних лапах — кому отвар, кому повитуха, кому хвори снять. А с этим бугаём за спиной и вовсе никого бояться не будет.

— Да она и раньше не боялась, — сухо сказал Павел.

— Вот именно! — подхватил Степан. — Не боялась. Потому что знала, что все с ней цацкаются. Ведьма же. Полезная. А теперь у неё ещё и ручной волк объявился.

Глеб криво усмехнулся.

— Ручной? Ты это Мирону расскажи. Или своему лицу.

Степан оскалился.

— Ха. Очень смешно.

Он посидел немного, мрачно хлебая из кружки, потом снова начал, уже тише, опаснее:

— Я не про драку сейчас. Я про другое. Вы вокруг посмотрите. У кого корова телилась — к ней бегут. У кого дитё в жару — к ней. У кого баба не разродится — опять к ней. А если она завтра скажет, что вот тот ей не нравится? Что тогда?