— Вот именно поэтому у тебя и нет размаха воображения.

Зоря остановилась посреди двора и молча уставилась на них. Яр поднял голову. Увидел её. И по тому, как у него едва заметно дрогнул рот, она сразу поняла: всё. Он понял. И что она испугалась, тоже понял.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос после сна и ночного надрыва был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. У Зори внутри неприятно сжалось что-то совсем не злое.

— Нет, — сказала она.

Кузьма тут же обернулся и радостно развёл лапками:

— О, проснулась! А мы тут при деле.

— Вижу, — ответила Зоря. — Особенно отчётливо вижу.

Она подошла ближе. Чем меньше оставалось расстояния, тем яснее было видно всё, что успела заметить только краем глаза: как ему всё ещё трудно держать спину совсем прямо; как бледность не ушла до конца; как на шее у ключицы пульсирует жилка; как рубаха на боку, под повязкой, сидит чуть туже, чем должна.

Живой. Тёплый. Настоящий. И от облегчения ей захотелось одновременно ударить его и прижаться лбом к его плечу.

— Ты почему не в доме? — спросила она.

— Не хотел тебя будить, — ответил он.

— Поэтому решил тихо умереть на свежем воздухе?

— Я не умираю.

— Пока.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Я за ним слежу. Почти профессионально.

Зоря даже не посмотрела на домового.

— Покажи бок.

Яр чуть приподнял бровь.

— Сразу так?

— Яр.

Он вздохнул, отложил нож и, не споря больше, медленно встал. Зоря невольно проследила это движение взглядом. Сначала ладонь на колене. Потом напряжение в бедре. Потом выпрямляющаяся спина. Медленное, осторожное поднятие — видно, что бок тянет, но он всё равно поднимается плавно, без суеты, будто не хочет показать слабость даже доскам сарая.

Он был высокий. Это она и раньше знала. Но по утрам, вблизи, когда солнце ложилось по его телу, это ощущалось почти физически: ей приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. От него шло ровное тепло живого сильного тела, и Зоря вдруг слишком остро вспомнила, как ночью он навалился на неё всем весом у реки — тяжёлый, обессиленный, но всё равно крепкий, весь из мышц, костей, жара и упрямства.

— Рубаху выше, — сказала она чуть суше, чем хотела.

Он подчинился.

Ткань медленно поднялась, открывая талию, повязку, полосы напряжённых мышц живота и косой край старого синяка. Кожа была тёплого золотистого оттенка, загорелая, но там, где ткань обычно закрывала тело, светлее. На боку — свежая перевязка, под ней уже почти не проступала кровь. Ниже — твёрдая линия бедра под штанами. Выше — грудь, тяжёлая и сильная даже в ослабленном состоянии, с редкими тёмными волосками, уходящими под ворот рубахи.

Зоря опустила взгляд только на рану. Очень постаралась опустить только на рану.

— Стоишь, значит, — пробормотала она. — И даже не разваливаешься.

— Я же говорил.

Она шагнула ближе. И коснулась его. Сначала только кончиками пальцев — края повязки, проверяя, не мокрая ли. Потом ладонью — осторожно, по ребрам, туда, где ткань уже не скрывала живого жара кожи. И от этого простого прикосновения у неё по телу будто тонкая горячая дрожь прошла.

Он был тёплый. Слишком тёплый после её тревоги. Слишком настоящий после ночной воды.

Под её пальцами чувствовалась плотность мышц, сухая сила тела, которое привыкло держать удар, та самая медвежья надёжность, от которой в груди одновременно становилось спокойнее и опаснее.

Подушечки пальцев ощущали малейшее: как напрягся его живот, когда она нажала чуть сильнее;

как под кожей дрогнула мышца; как он задержал дыхание на секунду, хотя явно не хотел этого показывать. И Зоря очень остро, до раздражающей ясности, поняла, что ей нравится к нему прикасаться. Нравится это тепло. Нравится эта тяжесть живого мужского тела. Нравится знать, что он здесь, под её рукой, и не растворился в ночи, не ушёл под воду, не исчез.

От этого открытия захотелось немедленно стать ещё язвительнее.

— Больно? — спросила она, не поднимая глаз.

— Немного.

— Врёшь.

— Совсем немного.

— Всё равно врёшь.

Кузьма рядом вздохнул с таким счастьем, будто попал на любимое представление.

— Какое чудесное утро, — сказал он мечтательно. — Солнце, стружки, взаимное недовольство, почти нежные прикосновения...

Зоря резко убрала руку. Слишком резко. Как будто обожглась. Яр посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень понимающее.

От этого стало ещё хуже.

— Пока жить будешь, — отрезала она.

— Какая щедрость.

— Не заслужил.

Кузьма подобрал свой недоструганный колышек и покрутил его в лапках.

— Всё равно простовато. Мне хотелось в этой вещи больше благородства.

— Я вырежу тебе корону, — предложил Яр.

— Вот! — оживился домовой. — Уже лучше. Видно, человек начинает понимать, с кем имеет дело.

Зоря фыркнула, сама не желая. Напряжение чуть отпустило. Солнечный свет ложился на двор так мирно, что даже поверить было трудно, будто ночью они в этом же мире стояли на границе между живым и мёртвым.

А Яр стоял перед ней живой. С тёплой кожей под ладонью ещё минуту назад. С запахом дерева, свежего воздуха и мужского тепла. С этой своей раздражающей способностью молча понимать больше, чем ей хотелось бы.

— И всё равно, — сказала она, — без меня из дома не выходишь.

— Я просто во двор.

— Без меня.

— Тут два шага.

— Яр.

— Зоря.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что мог бы ими начертить круг прямо в воздухе.

— Какое счастье, что после всего пережитого вы всё ещё находите в себе силы на вот это, — сообщил он. — А то я боялся, вся романтика у вас уйдёт в ужасы и кровопотери.

— Кузьма, — холодно сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но я всё вижу.

Она посмотрела на Яра. Он — на неё.

И в этом коротком взгляде было слишком много всего сразу: её утренний страх, его тихое понимание этого страха, то, как легко он позволил ей себя трогать, и то, как трудно ей теперь было делать вид, что это ничего не значит. От этого у неё внутри всё опять стало горячим и неустойчивым.

— Сядь, — сказала она наконец.

— Я и так стоял только ради осмотра.

— Вот и садись.

Он повиновался без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем следовало.

День после этого будто нарочно решил быть мирным.

Не совсем спокойным — до настоящего покоя после такой ночи ещё было далеко, — но мягким, тёплым, почти ласковым. Солнце поднималось всё выше, ложилось на двор широкими золотыми пятнами, грело старые доски крыльца, яблоневые ветки, траву у колодца. После сырого речного холода этот свет чувствовался почти как лекарство: не лечил до конца, но напоминал, что мир всё ещё умеет быть простым.

Во дворе пахло свежей стружкой, тёплой землёй, дымком из трубы и яблоневой листвой.

Из сеней тянуло сушёной мятой и вчерашним хлебом.

Где-то в траве неутомимо стрекотал кузнечик.

И всё это было так обыкновенно, что Зоре временами хотелось оглянуться ещё раз — проверить, не приснились ли ей чёрная вода, Марья и тот ледяной взгляд из-под реки.

Но рука ныла. След на запястье тянул холодком. А Яр сидел у сарая с видимой усталостью человека, который слишком много отдал за одну ночь.

Значит, не приснилось.

После короткого утреннего осмотра Зоря всё-таки загнала его в тень яблони — не в дом, потому что туда он идти отказался с упрямством, достойным отдельного проклятия, но хотя бы с прямого солнца.

Он сел на широкую лавку у стены, вытянув ноги, и откинулся затылком на потемневшие от времени брёвна. Рубаху так и не застегнул до конца после её проверки; у горла ткань осталась распахнутой, и Зоря, выходя из сеней с миской воды, слишком хорошо видела сильную шею, ямку у ключицы, тень от ресниц на скулах, когда он прикрывал глаза.

И как бы она ни сердилась, как бы ни убеждала себя, что сейчас думает только о его здоровье, взгляд всё равно цеплялся.