Зоря шла легко, будто не по лесу, а по собственному двору. Иногда отводила рукой ветку, иногда оглядывалась, чтобы проверить, идёт ли Яр за ней, хотя он и так шёл почти бесшумно.

— Ты так смотришь, будто я потеряюсь, — заметил он.

— Ты и потеряешься, если уйдёшь не туда.

— Я в лесу не теряюсь.

— А в моём — можешь.

Он покосился на неё.

— У тебя отдельный лес?

Зоря гордо кивнула:

— Конечно.

— И что, тоже с характером, как домовой?

— Хуже. Он хотя бы иногда замолкает.

Яр усмехнулся.

Через некоторое время они вышли на солнечную поляну, всю в низких кустах малины. Ягоды и правда уже пошли — красные, тёплые, мягкие, пахнущие летом так сильно, что даже говорить хотелось тише.

— Здесь, — сказала Зоря. — Только смотри под ноги. В траве кочки.

— Я вижу.

— Это ты уже говорил.

— И всё ещё вижу.

Она фыркнула и опустилась на корточки возле куста.

Некоторое время они собирали молча. Лес шумел вокруг своим обычным, спокойным шумом — где-то стукнул дятел, вверху крикнула сойка, пчела тяжело прошла над цветами и исчезла. Малина быстро наполняла корзинку. Пальцы у Зори становились красными от сока.

Яр украдкой посмотрел на неё. Она была удивительно другой в лесу, когда не лечила, не спорила, не держала лицо перед людьми. Спокойнее. Легче. Почти моложе. Будто не ведьма с тяжёлым взглядом, а просто девушка, которой хорошо среди солнца, ягод и тишины.

Зоря поймала его взгляд.

— Что?

— Ничего.

Ведьма улыбнулась и толкнула его плечом:

— Врёшь.

— С чего ты решила?

— У тебя лицо становится чуть менее мрачным, когда ты врёшь.

Он сорвал ягоду и бросил в корзину.

— Удобно.

— Очень.

Она потянулась за малиной на дальней ветке, но та ускользнула, и куст мягко щёлкнул её по пальцам.

— Ай!

Яр протянул руку, отвёл ветку в сторону.

— Вот так.

— Спасибо.

Она сорвала ягоду, потом ещё одну, потом вдруг улыбнулась себе под нос.

— Мы тут в детстве прятались.

— Кто — мы?

— Я, Дарка, Прошка, Гришка, близнецы Лютовы. Нас целая орава была. Мы из деревни убегали сюда, как только взрослые отвернутся.

Яр прислонился плечом к молодому стволу и слушал.

— И что вы тут делали?

Зоря посмотрела на него с таким видом, будто вопрос сам по себе странный.

— Жили.

— Это как?

Она засмеялась.

— Ну как дети живут? Всё сразу. Строили шалаши из веток, делили поляну на «наши земли» и «чужие», прятали в корнях «сокровища» — цветные стёклышки, пуговицы, ленточки. Один раз нашли старый ржавый подковыр и решили, что это меч великана.

— Подковыр?

— Ну железяка какая-то кривая. Очень страшная и совершенно бесполезная.

Яр хмыкнул.

— И кто был великаном?

— Прошка, конечно. Он был самый высокий и самый глупый.

— Подходящая кандидатура.

— Ещё какая. — Зоря села прямо на траву, поставив корзинку рядом. — А зимой мы с этой горки катались на корытах. Бабка потом ругалась, потому что одно корыто треснуло, а я сказала, что это, видимо, мороз виноват.

Яр тоже улыбнулся:

— Поверила?

— Нет. Но доказать не смогла.

Яр сел рядом, вытянув ноги.

— Ты и с детьми ладила?

Зоря подняла брови.

— А что тебя удивляет?

— Не знаю. Сейчас на тебя смотришь — не скажешь, что ты лазила по деревьям и врала про корыто.

— О, зря. Я была замечательно опасным ребёнком.

— Верю с трудом.

— Я однажды уговорила половину улицы искать клад за баней старосты.

Он повернул к ней голову.

— И?

— И мы копали там полдня.

— Нашли?

— Старый сапог и дохлую мышь.

Яр не удержался и рассмеялся — тихо, глухо, но совершенно искренне. Зоря аж замерла на мгновение, слушая.

— Ну вот, — сказала она с удовольствием. — А говорил, не смешно.

Он помотал головой:

— Я этого не говорил.

— Ты это думал, — заметила ведьма и посмотрела ему в глаза, словно ища подтверждение своих слов.

— Может быть.

Она сорвала травинку и покрутила в пальцах.

— А ещё играли в свадьбу.

Он покосился на неё.

— Ты — невестой?

— Разумеется.

— Почему «разумеется»?

— Потому что я была красивая.

— Была, — закивал Яр.

Она возмущённо толкнула его локтем.

— Очень смешно.

— Немного, — тихо хмыкнул он.

— Между прочим, за меня все дрались.

— Прямо все?

— Ну... Прошка, Гришка и близнецы. Дарка тоже хотела, но ей сказали, что так нельзя, и она обиделась.

Яр уже откровенно усмехался.

— И кто победил?

— Никто. Я сбежала в самый торжественный момент, потому что мне надоело стоять в венке из лопухов.

— Мудро.

— Да. Зато потом меня полдня искали. А я сидела на сосне.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты правда была счастливой тогда?

Вопрос прозвучал неожиданно тихо.

Зоря ответила не сразу. Смотрела на солнечные пятна на траве, на ягоды в корзине, на собственные пальцы, испачканные соком.

— Да, — сказала она наконец. — Тогда всё было проще. Люди ещё не смотрели так, как потом. Мы просто бегали, дрались, мирились, воровали яблоки, валялись в сене, играли в войну с крапивой, били её палками вместо мечей. Было весело.

— А потом?

Зоря чуть пожала плечом.

— Потом подросли. Я начала учиться у бабки. У матери. Стала меньше бегать с ними, больше сидеть дома, травы запоминать, руки набивать. А потом кто-то заболел, кого-то лечили, кто-то услышал взрослый шёпот. И всё. Игры кончились.

— Они начали тебя бояться?

— Не сразу. Сначала просто косились. Потом матери стали дёргать детей домой, если я мимо шла. Потом пошли слова: ведьмина дочь, не трогай, не бери у неё ничего, не ходи с ней в лес. Ну и... — Она усмехнулась, но мягко. — Детство вообще редко умеет ждать.

Яр молчал. Потом взял из её корзинки самую спелую ягоду и протянул ей.

— На.

Зоря посмотрела на ягоду, потом на него.

— Это что?

— Чтобы не становилась мрачной.

— И помогает? — она вздёрнула бровь и улыбнулась.

— Не знаю. Проверим.

Она взяла малину, нарочно чуть коснувшись его пальцев, и съела.

— Ну?

— Пока нет.

— Значит, мало.

Он протянул ещё одну. Зоря рассмеялась.

— Так ты меня до вечера закормишь.

— Зато молчать будешь меньше колюче.

— А тебе, значит, хочется, чтобы я была доброй?

— Нет, — честно сказал Яр. — Но смешной ты мне тоже нравишься.

Она замерла. Совсем ненадолго. Потом отвела взгляд и будто бы слишком внимательно уставилась в корзинку.

— Осторожнее говори такие вещи, — пробормотала она. — Я ещё решу, что ты стал приятным человеком.

— Это поклёп.

— Согласна.

Они ещё посидели немного, потом снова принялись за ягоды.

Лес вокруг жил, светился, дышал.

И впервые за долгое время Зоря говорила о прошлом не так, будто открывает старую рану, а как человек, который вдруг вспомнил, что у него когда-то было лето — долгое, шумное, смешное, с играми, ягодами и счастьем без всяких условий.

А Яр слушал.

И ему почему-то казалось, что это, может быть, одна из самых редких вещей, которые она ему когда-либо давала.

К вечеру лес начал меняться.

Это пришло не сразу, а исподволь — сперва свет стал мягче, гуще, будто кто-то развёл в воздухе тёплый мёд. Потом тени под елями вытянулись, заросли потемнели, а птицы зазвучали иначе: не дневным весёлым гомоном, а короткими, торопливыми перекличками перед ночью. Ветер потянул прохладой, принёс запах сырой коры и близкого дождя.

Зоря как раз тянулась за последней крупной гроздью малины, когда ей на щёку упала первая капля.

Она подняла голову. Небо над верхушками сосен успело затянуться тучами, сизыми, плотными, с тяжёлым брюхом. Ещё миг — и где-то вдалеке глухо перекатился гром.

— Вот ведь, — пробормотала она. — А было так хорошо.