Картина там была, как и ожидалось, ужасная.

Кузьма стоял у печи в чистом передничке, явно специально повязанном для торжественности. На столе дымились лепёшки. У окна сидел Яр — уже одетый, правда всё ещё бледноватый, но упрямо прямой — и пил отвар с таким лицом, будто заранее знал, что утро принесёт ему не только лекарство, но и издевательства.

Увидев Зорю, он поднял на неё глаза.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы у неё внутри снова всё предательски качнулось.

И, конечно же, Кузьма это заметил.

— О-о-о, — протянул он с таким восторгом, будто лично изобрёл романтическое смущение. — Ну надо же. Какие взгляды. Какие лица. Какая тишина многозначительная.

— Кузьма, — очень спокойно сказала Зоря, — если ты сейчас не замолчишь, я тебя кочергой отучу от речи.

— Хозяйка жестока с самого утра, — сокрушённо объявил домовой. — А ведь вчера была такая мягкая. Почти нежная. Я даже расчувствовался.

Яр закашлялся в кружку.

Зоря медленно повернулась к нему.

— И ты туда же?

— Я ничего не сказал, — хрипло ответил он, сдерживая, кажется, смех.

— Но думаешь.

— Это не запрещено.

— Пока нет.

Кузьма всплеснул лапками.

— Нет, вы посмотрите! Она ещё и краснеет! Матушка-печка, я этого ждал, наверное, лет сто.

— Тебе не сто лет, — отрезала Зоря, подходя к столу.

— Душой — да.

— Душой ты вредный подросток.

— Зато зоркий.

Она села, взяла лепёшку и только потом поняла, что Яр всё ещё смотрит на неё.

Не нагло.

Не насмешливо.

Просто... слишком тепло.

Этого было достаточно, чтобы ей снова захотелось кинуться на Кузьму, только бы не сидеть в этом неловком, сладком, совершенно непривычном утре.

— Перестань, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Что? — спросил Яр.

— Смотреть так.

— Как?

— Вот так.

Кузьма немедленно приложил лапки к груди.

— Боги, они даже ругаются теперь по-другому. Это не дом, а весенняя баллада.

Яр всё-таки не выдержал и тихо рассмеялся.

Зоря подняла на него убийственный взгляд.

— Очень смешно?

— Немного.

— Прекрасно. Значит, сегодня перевязку я сделаю особенно крепко.

— Угрожаешь раненому?

— Обещаю раненому.

Кузьма довольно закивал.

— Вот это я понимаю — любовь.

— Всё, — сказала Зоря, вставая. — Я ушла.

— Куда? — оживился домовой.

— За водой. За дровами. В лес. На край света. Куда угодно, лишь бы не слышать тебя.

— Возвращайся, — тут же ответил Кузьма. — У нас тут ещё завтрак, недолеченный медведь и много неловкости на двоих.

Яр смотрел, как она раздражённо поправляет косу, как пытается спрятать улыбку и злость одновременно. И, кажется, наслаждался этим зрелищем куда больше, чем следовало.

Зоря уже открыла рот, чтобы снова огрызнуться, когда в дверь кто-то ударил снаружи так, что щеколда лязгнула.

Не постучал.

Именно ударил.

Раз. Другой.

Потом раздался сбивчивый, почти сорванный крик:

— Зоря! Зоряна! Открой! Ради всего святого!

Вся лёгкость утра исчезла сразу.

Зоря обернулась к двери первой.

Яр уже поставил кружку и поднялся бы, если бы она не вскинула руку, останавливая его.

— Сиди.

— Я...

— Сиди, Яр.

Кузьма тоже мигом растерял своё дурашливое величие и юркнул ближе к печи, настороженный, взъерошенный.

Зоря подошла к двери и распахнула её.

На пороге стоял Степан — один из хуторских, мужик лет сорока, крепкий, обычно спокойный, а сейчас белый как полотно и весь в грязи, будто бежал по колено в земле. Грудь ходила ходуном, глаза были выпучены от страха.

— Зоряна... — выдохнул он. — Беда.

— Вижу. Говори толком.

Он судорожно сглотнул.

— Скот падает. У меня уже две коровы. У Савки телёнок. У Еремея бык на бок лёг, слюной исходит. У Малашки овцы одна за другой. С утра ещё держались, а теперь как посыпались...

Кузьма тонко ойкнул.

Зоря мгновенно стала другой.

Ни следа утреннего смущения. Ни раздражения. Ни вчерашнего поцелуя в глазах.

Только холодная, собранная внимательность.

— Когда началось?

— Ночью будто. Но думали, с одной что-то. А теперь уж... — Он провёл ладонью по лицу. — Зоряна, помоги. Пожалуйста.

Она быстро задала ещё несколько вопросов:

— Судороги есть?

— Есть.

— Кровь из носа?

— У одной была.

— Животы вздуты?

— Да.

— На выпасе были где?

— Были. У нижнего луга. У речной низины.

На этих словах Зоря прищурилась.

— Кто ещё знает?

— Да уже вся деревня гудит.

— Конечно, — сухо сказала она.

Степан стоял на пороге, тяжело дыша, и в этом дыхании было столько настоящего ужаса, что даже вчерашняя обида на людей на мгновение отступала перед привычным, горьким знанием: беда пришла — и они всё равно побегут сюда.

— Зоряна... — повторил он уже тише. — Не откажи.

Она посмотрела ему в лицо.

На сбившееся дыхание.

На грязь у сапог.

На страх, в котором не было ни вчерашней злобы, ни обвинений — только отчаяние человека, у которого на глазах рушится хозяйство, а значит, жизнь.

— Подожди, — сказала она коротко.

И закрыла дверь, не дожидаясь ответа.

В горнице было тихо.

Яр смотрел на неё.

Кузьма — тоже.

— Ну? — осторожно спросил домовой.

Зоря уже потянулась к полке с мешочками.

— Что “ну”? Скот сам себя не поднимет.

— После всего? — спросил Яр тихо.

Она резко обернулась.

— А после всего что? Мне теперь на лавке сидеть и ждать, пока у них полдеревни без молока и тягла останется? Или пока они решат, что я и это наслала?

— Я не это имел в виду.

— А что?

Он выдержал её взгляд.

— Что тебе не обязательно снова идти туда одной.

На это она ничего не ответила сразу.

Потом отвернулась, достала связки сухих трав, пузырьки, нож, моток ниток, кусок мела.

— Ты не идёшь, — сказала она.

— Почему?

Она даже не повернулась.

— Потому что ты вчера дрался в лесу с медведем, потом истёк кровью у меня на руках, а сегодня с трудом держишься на ногах.

— Это преувеличение.

— Это наблюдательность.

Кузьма, уже окончательно оживший от новой драмы, подпрыгнул.

— Я подтверждаю! Держится он так себе. Вон, с утра три раза делал вид, что ему совсем не больно. Очень подозрительное поведение.

— Ты на чьей стороне? — спросил Яр.

— На стороне разума, — важно ответил домовой. — То есть, как обычно, не на твоей.

Зоря схватила с крюка плащ, повязала мешочек с травами к поясу.

— Кузьма, принеси мне серую сумку. И чистые тряпки.

— Уже несу.

Он помчался исполнять приказ так быстро, что едва не врезался в табурет.

Яр поднялся всё-таки — осторожнее, чем утром, но всё ещё упрямо.

Зоря резко повернулась.

— Я сказала — нет.

— А я не сказал “да”.

— Яр.

— Зоря.

Они уставились друг на друга, как две бури перед столкновением.

Потом Степан снова застучал в дверь, уже тише, отчаяннее.

— Зоряна! Ну что там?!

Она зло выдохнула, провела ладонью по лицу и распахнула дверь.

— Иду! — крикнула. — Не сдохнут за лишнюю минуту, если ты перестанешь лупить мой дом!

Степан отшатнулся, но кивнул с таким облегчением, будто ему уже половину стада вернули.

Зоря обернулась в последний раз.

— Ты останешься дома.

— Мы ещё обсудим.

— Нет, — сказала она, уже выходя на крыльцо. — Мы уже закончили.

И, запахнув плащ, шагнула во двор — навстречу беде, которая, как всегда, пришла к ней первой.

До деревни Зоря дошла быстро.

Степан всё это время почти бежал рядом, то обгоняя её на шаг, то отставая, то снова начиная говорить — обрывками, сбивчиво, как бывает у людей, которых страх уже давно обогнал.

— У Савки прямо на глазах...

— А Еремей орёт, будто его режут...