— То есть её просто списали? — голос Яра стал жёстче.

Марфа посмотрела на него устало.

— В деревнях иногда срам боятся сильнее смерти.

Зоря почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая злость.

На реку. На людей. На эту привычку прятать в грязь всё, что неудобно назвать.

— А Марья? — спросила она.

Марфа медленно вздохнула.

— С Марьей ещё хуже.

И по тому, как она это сказала, Зоря сразу поняла: вот оно. Вот та правда, без которой история не закроется.

Яр тоже это почувствовал, потому что выпрямился и сказал уже совсем тихо:

— Тогда говори всё.

Марфа не заговорила сразу.

Она сидела, положив ладони на стол, и смотрела не на Зорю, не на Яра, не на Матвея, а куда-то в сторону печи, в тёмный угол, где под потолком висели связки сушёных трав. Вид у неё был такой, будто она не просто вспоминает старую историю, а заново выбирает, имеет ли право её произнести вслух.

Матвей кашлянул сухо и сказал:

— Хватит тянуть. Сейчас уже не то время, чтобы молчать красиво.

Марфа кинула на него тяжёлый взгляд.

— А ты будто всю жизнь только и делал, что правду носил на ладони.

— Нет, — спокойно ответил старик. — Потому и дожил до такого.

Эта короткая перебранка прозвучала почти по-деревенски обыкновенно, но Зоря чувствовала, как под ней лежит что-то очень старое и очень гнилое. То, о чём люди знают годами, но называют не бедой, а “делом давним”, чтобы можно было жить дальше.

Марфа наконец перевела взгляд на Зорю.

— Ты ведь понимаешь уже, что Марья не сама по себе такая вышла, — сказала она.

Это был не вопрос.

Зоря кивнула.

— Понимаю. Но мне нужно знать как.

Марфа медленно провела ладонью по столу, будто стирала невидимую муку.

— Марья была девка бойкая. Слишком бойкая, как у нас любят говорить про всякую, которая не смотрит в землю и не благодарит судьбу за каждый плевок. Красивая была. Не кроткая. Смелая на язык. За это таких не любят ни бабы, ни мужики. Бабы — потому что завидно. Мужики — потому что хочется сломать.

В избе стало тихо так, что слышно было, как на плите в чугуне булькает что-то забытое.

Яр медленно сжал пальцы на колене.

Зоря заметила это и ничего не сказала.

Марфа продолжила:

— Отец у неё был пьяница, мать рано померла. Жила Марья почти сама по себе. Работала, где придётся. На сенокосах, в поле, у зажиточных по дому. И был тогда тут один… — она поморщилась, — хозяин. Не староста, не барин, но из тех, кого люди слушают, потому что у него земля и деньги. Вдовец. Сыновья взрослые, хозяйство крепкое. С виду тихий. А внутри — гниль.

Матвей мрачно буркнул:

— Гаврила.

Марфа кивнула.

— Он к Марье приставать начал. Сначала как обычно. То поможет донести, то позовёт поработать, то лишний кусок сунет. Потом уже прямо. Она его отшила. Не раз, не два. Грубо. При людях тоже. А для таких мужиков это хуже удара. Им не любовь нужна и не ласка. Им надо, чтобы их хотели бояться и чтобы брали молча то, что дают.

Яр поднял глаза.

— Он её тронул?

Марфа посмотрела на него с усталой, тяжёлой прямотой.

— Да.

Зоря почувствовала, как внутри всё собралось в один тугой, ледяной ком.

Она знала этот ответ ещё до того, как он прозвучал.

Но слышать его вслух всё равно было почти физически больно.

— Когда? — спросила она тихо.

— Осенью, — сказала Марфа. — После ярмарки. Марья поздно возвращалась. Думала, никто не увяжется. А он подкараулил у старой мельницы. Что там было точно — никто не видел. Только она потом пришла вся в грязи, с разбитой губой. И наутро уже знали... Такие вещи деревня узнаёт быстрее пожара. Порченная! Срамота-то какая...

— И что? — спросил Яр, хотя лицо у него уже было таким, будто он и сам знал ответ.

Марфа горько усмехнулась.

— А что? Мужик сказал — сама пришла. Сама хотела. Потом передумала и теперь позорит честного вдовца. А у него слово крепче. У него братья. У него кумовья. У него половина деревни за столом сидела не раз.

Матвей сжал кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— И все промолчали, — сказал он.

— Почти все, — ответила Марфа. — Моя мать тогда пыталась что-то сказать. Её заткнули быстро. Мол, не лезь в чужую грязь. А на Марью после этого уже смотрели иначе. Не как на обиженную. Как на ту, от которой теперь одна беда.

Зоря сидела неподвижно.

Только пальцы её лежавшей на колене руки медленно сжались в кулак.

Она очень хорошо знала этот деревенский взгляд. Не тот, которым жалеют. Тот, которым уже заранее делают виноватой ту, что не сумела быть достаточно тихой, чтобы её не сломали.

Марфа продолжила, и голос её стал суше, почти деловым — так говорят, когда рассказывают о слишком страшном и боятся дать себе право на чувство.

— Через пару месяцев стало видно, что она понесла. Вот тогда её уже не просто сторонились. Тогда началась травля. Кто в глаза, кто за спиной. Кто говорил — сама виновата. Кто — что нагуляла от кого попало. А кто и вовсе советовал побыстрее уйти из деревни, пока не родила позор на всех.

— А Гаврила? — спросил Яр.

— А что Гаврила? — Марфа пожала плечом с той особой горечью, которая бывает только у женщин, слишком давно знающих ответы на такие вопросы. — Жил как жил. Ходил по двору, командовал, смеялся. Сынам рассказывал, как бабы сами липнут, а потом слёзы льют. Его даже не тронули. Потому что таких не трогают. Их берегут.

— Подонок, — тихо сказал Яр.

Марфа посмотрела на него и кивнула без спора.

— Ребёнок помер через пару месяцев... Марья сначала ещё держалась. Огрызалась. Работала. Потом тише стала. Худеть начала. Ходила как тень. А ближе к весне пропала.

Тишина в избе уплотнилась.

Зоря почувствовала, как холод на запястье вдруг отозвался глубже, почти до локтя, будто сама история слушала вместе с ними.

— Её нашли? — спросила она.

Марфа покачала головой.

— Не сразу. Сначала решили, что ушла. Куда-нибудь. Подальше от стыда. Так было удобно думать. Удобнее, чем искать. Удобнее, чем спрашивать, кто её до этого довёл. А потом уже, когда у берега нашли платок, сказали — ну вот, значит, утопилась.

Матвей сплюнул в сторону с отвращением.

— Только не утопилась она сама.

Зоря резко повернула к нему голову.

— Что?

Старик поднял на неё глаза.

— Я видел её в ту ночь.

Марфа тоже обернулась к нему так, будто слышала это впервые, хотя, может, и знала.

Матвей долго молчал, потом заговорил медленно:

— Я тогда молодой был, дурной. Ночью шёл от дяди, выпивши. Через луг, мимо старой ивы. И видел, как двое волокли кого-то к реке. Я сначала подумал — скотину. Потом услышал, как она хрипит. Не кричит уже даже, а хрипит. Узнал Марью. У неё руки были связаны.

У Яра изменилось лицо.

Не резко.

Но так, что воздух будто потяжелел.

— Ты видел и не остановил? — спросил он очень тихо.

Матвей встретил этот вопрос прямо.

— Нет.

Простое слово ударило в избе сильнее любого крика.

Старик не отвёл взгляда.

— Испугался. Узнал тех, кто тащил. Один был Гаврилов старший сын. Второй — его двоюродный. Я был один, пьян, дурной, а они трезвые и с кольями. Я спрятался в кустах и смотрел, как они её к воде тащат. Слышал, как она сказала ему — “не прощу”. А он ей ответил — “не успеешь”.

Марфа закрыла глаза ладонью.

— Господи.

Матвей сглотнул.

— Они столкнули её в воду, когда она ещё живая была. Я слышал. Потом долго стоял. Потом ушёл. И никому не сказал.

Внутри Зори поднималась не просто злость.

Ярость.

Такая холодная, что пальцы немели.

— Почему? — спросила она. — Почему ты молчал столько лет?

Матвей усмехнулся без радости.

— Потому что был трус. Потому что утром уже знал: если скажу, скажут, что пьяный видел сон. А если стану стоять на своём — меня же и закопают, как дурня, который лезет против хозяйских. А потом... потом каждый день становилось всё позднее.