Из тьмы вырвался звук. На этот раз почти похожий на женский всхлип.

Прохорова жена за воротами ахнула:

— Это же... это же будто человек!

— Не человек, — отрезала Зоря. — Уже нет.

Первая тень рванулась к соляному кругу. Яр опять ударил ножом по земле, прорезая черту у самой кромки. В воздухе треснуло, и тень отшатнулась. Вторая попыталась уйти выше, по стене, но Зоря швырнула в неё полынный дым и слово отсечения. Чёрный сгусток скривился, распался на тонкие струи, а потом сжался обратно.

Так они и работали несколько минут: Зоря держала словами и кровью, Яр отсекал путь, люди за воротами боялись даже дышать.

Наконец первая тень с резким, скрипучим шипением сжалась и ушла в землю так быстро, будто её втянули под доски. Вторая продержалась на мгновение дольше, словно пыталась запомнить двор, людей, хлев, а потом тоже опала чёрной пылью на землю и пропала.

Никто не двигался ещё несколько ударов сердца.

Потом Прохор выдохнул так громко, будто только сейчас вспомнил, что живой.

— Всё? — спросил он.

Зоря не ответила сразу. Она медленно поднялась, чувствуя, как наливаются свинцом ноги, как холод на запястье расползается до локтя, как в висках уже начинает знакомо звенеть после тяжёлой ворожбы.

— Нет, — сказала она. — Это только здесь и только на время.

По людям опять прошёл глухой ропот.

— На время? — переспросил Прохор.

— Ты хочешь приятную ложь или правду? — устало спросила Зоря.

Он опустил глаза.

— Правду.

— Тогда слушай. То, что пришло в твой двор, не живёт здесь. Оно только пробует. Значит, где-то есть место, где оно держится крепче. Пока мы его не найдём, всё это будет повторяться. Не у тебя — так у соседа. Не со скотом — так с детьми.

После этих слов Прохор побледнел сильнее, чем когда увидел тень.

Его жена тихо всхлипнула и прижала платок к губам.

Яр шагнул ближе к Зоре.

— Нам нужен узел, — сказал он.

Она коротко кивнула.

— Да.

Старый дед Матвей, который до сих пор стоял за воротами и молчал, как пень на обочине, вдруг подал голос. Голос у него был скрипучий, сухой, как ветка.

— А если узел старее, чем Марья?

Все обернулись к нему.

Матвей был одним из тех людей, которых в деревне почти не замечают, пока не случится беда. Старый, согнутый, с мутноватыми глазами, вечно сидящий у своей избы и будто бы ничего не слышащий. Но сейчас он смотрел на Зорю прямо и неожиданно ясно.

— Что ты сказал? — спросила она.

Дед переступил через порог двора и подошёл ближе, насколько смелости хватило. Люди расступались перед ним нехотя, с удивлением.

— Сказал, — повторил он, — что если эта дрянь старее Марьи, то искать надо не только у реки.

Зоря почувствовала, как внутри всё подбирается.

— Ты что-то знаешь?

Матвей долго молчал, будто решал, стоит ли вообще открывать рот. Потом покосился на людей, на хлев, на землю, где только что ползала тьма, и сказал:

— Тут не при всех.

На это тут же возмутился Прохор:

— А при ком ещё? У меня во дворе нечисть была!

— Вот именно потому и не при всех, — отрезал старик неожиданно твёрдо. — Если хочешь дальше жить в своём дворе, помолчи и дай сказать тем, кто понять сможет.

Зоря выпрямилась.

— Где?

— У Марфы, — сказал дед. — У неё язык длинный, зато память ещё длиннее. А у меня одному говорить уже сил нет.

Яр посмотрел на Зорю.

— Идём?

Она оглянулась на двор. На встряхнувшуюся, но всё ещё безумную корову. На мёртвого телёнка. На потемневшую у стены траву.

— Сначала запечатаю место, — сказала она. — Потом идём.

Это заняло ещё около четверти часа. Зоря замкнула двор в грубую, но крепкую защиту, велела вбить подкову над воротами, повесить у двери пучок полыни и до заката никого не выпускать к хлеву. Прохор кивал так усердно, будто от этого зависело, поверит ли защита в его послушание.

Когда они с Яром вышли за ворота, улица уже ожила сильнее, но не обычной жизнью, а тревожным ожиданием. Люди смотрели из окон, из-за заборов, из дверей. Никто не подходил близко, но провожали их взглядами так, будто Зоря несла с собой единственный ответ на все вопросы.

Она шла быстро. Слишком быстро для усталости, что уже поднималась в теле. Яр молча держался рядом. Несколько раз он явно хотел что-то сказать, но не начинал. И только когда они свернули на тропку к Марфиной избе, он всё-таки произнёс:

— У тебя рука ледяная.

Зоря даже не обернулась.

— И что?

— И мне это не нравится.

— Мне тоже много чего не нравится.

— Зоря.

Она остановилась так резко, что сухая трава шевельнулась у подола.

— Что? — спросила она и тут же поняла, что спрашивает слишком резко не потому, что сердится, а потому, что устала и боится услышать в его голосе то самое беспокойство, которому сейчас не место.

Яр посмотрел на неё спокойно. Как всегда, слишком спокойно для человека, которому недавно было велено сидеть дома.

— Я не спорю, — сказал он. — Но если тебе станет хуже, я должен это знать не последним.

Зоря отвела взгляд.

Слова были простые.

И потому ударили сильнее.

— Не станет, — сказала она.

Он ничего не ответил, и это молчание сказало ей, что он не поверил.

Марфа встретила их ещё у калитки. Вид у неё был такой, будто она и не отходила от окна с тех пор, как по деревне пошёл первый крик. Платок съехал на затылок, руки в муке, лицо встревоженное, но собранное.

— Ну? — спросила она сразу. — Чего там?

— Плохо, — ответила Зоря. — И будет хуже, если вы с Матвеем не расскажете всё, что знаете.

Марфа посмотрела на неё внимательно, потом на Яра, потом заметила, видимо, по их лицам, что времени на обычные деревенские отговорки нет.

— Заходите, — сказала она коротко.

В избе у Марфы пахло тестом, луком и сушёными грибами. На столе лежала недолепленная лепёшка, и Зоря почему-то особенно остро почувствовала, как ненормально всё это выглядит рядом с тьмой, ползущей по дворам. Но, может, именно так и должно быть: пока одни вещи умирают, другие упрямо остаются живыми.

Матвей уже сидел на лавке у окна и грел руки о кружку, хотя в избе было не холодно. Вид у него был тяжёлый, решившийся.

Марфа села напротив и сказала:

— Говори ты. Мне потом добавлять.

Старик покосился на Яра.

— Он твой? — спросил неожиданно у Зори.

Та даже моргнула.

— Что?

— Я спрашиваю, он твой человек? Или при нём язык придерживать?

Яр кашлянул в кулак. Марфа тихо фыркнула. Зоря ощутила, как по щекам чуть пошло тепло, совершенно не ко времени.

— Он со мной, — сказала она коротко. — Говори.

Матвей кивнул.

— Тогда слушайте. Марья была не первой.

В избе стало очень тихо. Даже Марфа перестала шевелить пальцами по столу.

— До неё, — продолжил старик, — лет за двадцать ещё одна девка в реке пропала. Не так громко было, не так жалостно. Тогда замяли быстро. Сказали: сама пошла, сама сгинула. А до неё ещё раньше, при моём отце, тоже был мор на скот. Тоже сперва на реку грешили. А потом забыли, потому что беда ушла. Не сама. Её заговорили.

— Кто? — спросила Зоря.

Матвей поднял на неё мутноватые глаза.

— Ведьма, что до тебя тут жила. Не твоя бабка. Ещё раньше. Она тогда сказала, что под рекой лежит старый голод. Не водяной, не бесовский, а тот, что растёт, когда мёртвых оставляют без правды. Когда смерть есть, а имени ей не дают.

Марфа кивнула и поджала губы.

— Моя бабка про это шептала. Только её за язык не тянули, а я девкой была — не всё понимала.

Зоря медленно села на край лавки.

— Марью не просто утянуло, — сказала она, больше себе, чем им. — Её смерть что-то открыла.

— Не открыла, — возразил Матвей. — Подковырнула. Если трещина уже была, а новую боль сверху бросили, оно и полезло.

Яр нахмурился.

— А первая девушка? Кто она была?

На этот раз ответила Марфа.

— Дарёна. Сирота. Жила у дядьки. Люди тогда говорили, будто она с чужим мужем путалась. А потом пропала. И все решили, что стыдно её искать громко. Чтобы лишний срам не трогать.