Эти слова прозвучали спокойно.

Почти ласково.

От этого они стали ещё беспощаднее.

Мирон опустил голову.

— Я думал... если объясню...

— Ты всё время думаешь, что дело в объяснениях. Иногда дело в том, что уже поздно.

Он сидел, ссутулившись, будто вдруг стал моложе и жалче.

— Я правда тебя любил, — сказал он совсем тихо.

Зоря устало прикрыла глаза.

— Нет, Мирон. Ты любил то, что придумал обо мне. А меня — нет. Меня настоящую ты всё время пытался переделать.

Он не спорил.

Наверное, потому что впервые и сам это услышал.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом за забором чуть хрустнула ветка.

Зоря едва заметно повела головой, но виду не подала.

Знала.

Яр всё-таки пришёл.

Мирон тоже что-то услышал, поднял голову, насторожился.

— Ты не одна?

— А это уже не твоё дело, — сказала Зоря.

Он горько усмехнулся.

— Конечно.

Она затянула мешочек, перекинула через плечо и отступила на шаг.

— Повязку менять утром и вечером. Если поднимется жар — пришлёшь кого-нибудь. Сам не приходи.

Мирон поднял на неё глаза.

— А если я всё-таки...

— Не надо.

Он кивнул.

Как человек, которого наконец добили не ударом, а правдой.

Зоря развернулась и пошла к воротам.

Там, в тени старой яблони, уже стоял Яр — высокий, молчаливый, темнее самой ночи.

Он ничего не сказал.

Только посмотрел на неё.

И этого взгляда ей хватило, чтобы вдруг остро, почти до боли понять: всё это время он действительно ждал.

После того как Зоря ушла, Мирон ещё долго сидел на ступенях крыльца и смотрел в темноту, где только что растворился её силуэт.

Повязка на боку тянула, ныла тупо и горячо, но боль в теле была сейчас почти кстати — проще держаться за неё, чем за то, что она оставила после себя. За её голос. За её усталое «оставь меня в покое». За правду, которую он и так знал, но до последнего надеялся не услышать вслух.

Он поднялся не сразу.

В доме было тихо. Отец, видно, не спал — свет в сенях всё ещё горел, слабый, жёлтый. Мирон вошёл, прикрыл за собой дверь и не успел даже снять сапоги, как отец появился из полутьмы, будто ждал у косяка.

— Была? — спросил он.

Мирон устало кивнул.

Отец прищурился.

— Ночью.

— Ночью.

— К тебе пришла сама.

В голосе старика не было ни насмешки, ни удивления. Только тяжесть.

Мирон опёрся ладонью о стену.

— Перевязала.

— А ещё?

Он хотел сказать «ничего», но слова застряли. Слишком много всего было в этом «ещё».

Отец посмотрел на него внимательнее.

— Сказала уходить из её жизни?

Мирон коротко, зло усмехнулся.

— Ты всё наперёд знаешь, да?

— Нет. Просто я старше тебя и дураков видел больше.

Мирон прошёл в горницу, сел на лавку и уставился в пол. Доски перед глазами плыли. Усталость навалилась разом — тяжёлая, липкая, но сна в ней не было.

Отец не торопил. Постоял, потом сел напротив.

— Ну?

Мирон молчал долго. Потом всё же выдавил:

— Она сказала, что я любил не её.

Отец кивнул, будто слышал это уже не раз.

— Правильно сказала.

— Хватит.

— Нет, не хватит, раз ты ещё не понял.

Мирон вскинул голову. В глазах его блеснуло что-то больное, злое, почти детское.

— А что мне было делать? — спросил он глухо. — Сидеть и смотреть, как она ходит с ним? Как он стоит рядом с ней, будто место его там? Как она глядит на него... не на меня?

Отец отвёл взгляд, потер щёку ладонью.

— А ты всё о себе.

— А о ком мне ещё?

— Вот именно.

Мирон встал так резко, что лавка скрипнула.

— Ты хоть раз был на моей стороне?

Старик медленно поднял глаза.

— Был бы на твоей — соврал бы. А я тебе правду говорю, хоть она тебе и поперёк горла.

Мирон шагнул к двери.

— Куда? — бросил отец.

— Подышать.

— Ночью?

— Да хоть в реку, — отрезал Мирон.

Отец раздражённо цокнул языком.

— Не дури.

Мирон уже накинул кафтан.

— Поздно.

Он вышел, не слушая, что отец сказал ему в спину.

Ночь была холоднее, чем казалась из дома. Влажный ветер тянул от воды, в кустах шуршало что-то мелкое, на дороге поблёскивали редкие лужи после старого дождя. Деревня спала, только редкие огоньки догорали за ставнями. Мирон шёл быстро, не разбирая особенно дороги, лишь бы двигаться, лишь бы не сидеть в доме под отцовским взглядом и под собственными мыслями.

Ноги сами вынесли его к реке.

Берег там был низкий, тёмный, заросший ивой. Вода ночью всегда казалась другой — шире, глубже, холоднее. Днём здесь полоскали бельё и гоняли гусей, а теперь река лежала чёрной полосой, как разрез в земле. Над ней стоял белёсый туман, тонкий, едва заметный, и от этого всё вокруг выглядело ещё тише.

Мирон остановился у самой кромки, тяжело дыша.

Он не знал, зачем пришёл. Кричать? Пить воду с ладоней, как в детстве? Просто стоять и ждать, пока внутри станет тише?

Не стало.

Он нагнулся, поднял с берега плоский камень и с размаху швырнул в воду.

Камень ударил о поверхность с сухим, злым всплеском и ушёл под чёрную гладь. Круги расползлись по реке, ломая отражение звёзд.

Мирон сжал кулаки.

— Да чтоб вас всех... — выдохнул он.

И вдруг закричал.

Не громко даже — сорвано, хрипло, от самого нутра. От обиды, стыда, бессилия, от того, что нельзя отмотать ни одной ночи назад, ни одного слова, ни одного взгляда. Крик рванулся над рекой и тут же как будто утонул в тумане.

После него стало совсем тихо.

Слишком.

Мирон медленно выдохнул, опустил голову — и услышал плеск.

Тихий.

Совсем близко.

Он поднял глаза.

Посреди тёмной воды, там, где только что разошлись круги от камня, что-то светлело. Сначала он решил, что это туман сполз ниже, лёг на воду. Потом белёсое пятно поднялось выше.

Это была женщина.

Или то, что когда-то было женщиной.

Мокрые длинные волосы липли к лицу и плечам, платье — не то рубаха, не то саван — тянулось по воде как водоросли. Кожа в темноте казалась слишком бледной, почти речной. Лица толком было не разглядеть — только черноту глаз и слишком неподвижный, слишком спокойный рот.

Мирон отшатнулся.

— Кто... кто здесь?

Женщина не ответила.

Она стояла в воде по пояс — хотя ещё миг назад там была глубина. Потом сделала шаг к берегу. Вода вокруг неё не всплеснула. Только разошлась в стороны.

Мирон попятился ещё.

Сердце заколотилось в горле.

— Не подходи, — сказал он и сам услышал, как жалко это прозвучало.

Фигура на воде медленно подняла голову.

И улыбнулась.

Не по-человечески. Слишком пусто.

У Мирона ноги стали ватными.

Он развернулся было бежать, но оступился на мокрой траве. Нога съехала, он рухнул на одно колено, успел выставить руку, весь перемазался в сыром песке. И в этот миг ледяные пальцы сомкнулись на его запястье.

Он заорал.

Рванулся изо всех сил, ударил другой рукой куда-то в темноту, но пальцы держали крепко — не по-женски, не по-человечески. Второй хваткой она вцепилась ему в плечо, и от этого прикосновения по телу как будто пошёл зимний холод.

— Пусти! Пусти, тварь!

Он дёрнулся ещё раз, почти вырвался — и тут нога ушла в воду по щиколотку, потом по колено, потом берег под ним просто исчез.

Река взяла его сразу.

Мирон ещё захлебнулся воздухом, ещё попытался крикнуть, но чёрная вода ударила в лицо, в рот, в уши. Последнее, что он увидел перед тем, как его утянуло вниз, были бледные волосы рядом, шевелящиеся в воде как живые травы, и два тёмных глаза, глядевших на него с той же пустой улыбкой.

Потом над рекой снова стало тихо.

Наутро деревня стояла на ушах.

Первым не вернулся домой к рассвету — это заметил отец. Сначала решил, что сын спит где-нибудь у амбара, у друзей, в сарае после браги. Потом обошёл полдеревни. Потом поднял Глеба, Павла, Степана. Потом нашли следы у реки — сбитую траву, отпечатки сапог, обломанный камыш.