Это было почти невыносимо. И очень нужно.

— Если я скажу сейчас что-нибудь умное, — тихо произнёс Яр, — ты, скорее всего, разозлишься.

— Почти наверняка.

— Тогда не скажу умного. Скажу честное.

Она медленно поставила кружку на стол.

— Это обычно хуже.

— Знаю.

Некоторое время он молчал, будто подбирая не слова даже, а правильную тишину между ними.

Потом сказал:

— Мне страшно тебя отпускать сегодня.

Зоря не ожидала, что от такой простой фразы у неё вдруг стиснется горло.

Он не говорил “не ходи”. Не говорил “я запрещаю”. Не пытался решить за неё. Просто сказал правду.

Такую, которую она и сама в себе боялась назвать.

— Мне тоже, — ответила она после паузы.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Себя?

Она качнула головой.

— Тебя. Нас. Всё это. — Она провела пальцами по краю стола. — Я всё время жила так, будто если буду достаточно осторожной, достаточно сильной, достаточно чужой, то ничего не потеряю. А теперь вдруг оказалось, что есть что терять. Это очень неудобно.

Уголок его рта дрогнул. Не в насмешке. Почти в нежности.

— Очень, — согласился он.

Она подняла на него глаза.

— И всё равно я пойду.

— Я знаю.

— И всё равно тебя не отговорить.

— Нет.

Они смотрели друг на друга в тёплом, тесном свете избы, и Зоря чувствовала, как воздух снова делается плотнее, как это уже бывало между ними. Только теперь в этой близости было ещё больше правды. Уже без игры. Без возможности притвориться, что всё это случайно.

Кузьма возился у печи так нарочито громко и деликатно, что было ясно: он всё понимает и из последних домовых сил изображает слепоту.

— Если станет совсем худо, — тихо сказала Зоря, — ты вытащишь людей назад и не станешь геройствовать.

Яр чуть наклонил голову.

— А если худо станет тебе?

Она не ответила. Потому что на этот вопрос у неё не было ни хорошего, ни честного ответа, который не ранил бы его сильнее. Он понял это и без слов. Медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев её щеки. Осторожно, словно спрашивал разрешения не на поцелуй даже, а на саму возможность утешать.

Зоря прикрыла глаза на мгновение.

От этого простого прикосновения внутри стало так тихо и больно, что хотелось либо прижаться к его ладони сильнее, либо встать и уйти к столу, к соли, к ножам, к любой понятной работе.

Но она осталась сидеть.

— Вернись ко мне, — сказал он очень тихо.

Не “пообещай”. Не “обязана”. Не “не смей умирать”.

Просто: вернись.

И это почему-то оказалось самым трудным. Зоря открыла глаза и посмотрела на него прямо.

— Постараюсь, — сказала она. — Изо всех сил.

Он невесело усмехнулся.

— Очень не нравится мне это твоё ведьминское “постараюсь”.

— Другого у меня нет.

— Тогда я возьму это.

Между ними осталось совсем немного воздуха. Зоря чувствовала его дыхание, тепло его тела, ту спокойную тяжесть, которая всегда тянула её ближе, даже когда разум велел держаться на расстоянии.

На этот раз она сама подалась первой.

Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

Яр поцеловал её медленно, без жадности, но так, будто заранее запоминал. Не только губами — всей тишиной вокруг, каждым вдохом, осторожной ладонью у неё на затылке. И от этой неспешности у Зори защемило в груди сильнее, чем от любого пыла.

Она ответила сразу, не думая. Пальцы сами нашли ткань у него на груди, сжали её, будто ей нужно было убедиться, что он здесь, настоящий, тёплый, живой. Под ладонью билось сердце. Ровно. Сильно.

Поцелуй длился долго.

Не так, как целуются в спешке.

А так, как будто между двумя людьми осталось слишком много несказанного и они на время решили перевести это в дыхание, в тепло, в прикосновение.

Когда Зоря отстранилась, она всё ещё держала пальцы у него на груди.

Голова у неё слегка кружилась. Яр прислонился лбом к её лбу и несколько секунд просто дышал рядом. Из-за печи донёсся очень тихий, почти целомудренный голос Кузьмы:

— Я выйду в сени. Очень ненадолго. Не потому что невыносимо любопытен. А потому что деликатен сверх всякой меры.

Ни Зоря, ни Яр не успели ничего сказать, потому что домовой уже мягко, на удивление неслышно, юркнул за дверь, аккуратно прикрыв её за собой.

Зоря всё-таки не удержалась и тихо фыркнула. Яр тоже усмехнулся — едва заметно.

Но улыбка быстро сошла с его лица. Он снова посмотрел на неё серьёзно.

— До заката осталось мало.

— Я знаю.

— Тогда давай закончим сборы.

Она кивнула, хотя подниматься не хотелось. Совсем.

Потому что на это короткое мгновение изба снова стала просто домом. Тёплым. Живым. Их.

И выходить из этого к ночи, к иве, к реке и к мёртвому имени казалось почти насилием над самим воздухом.

Но они всё равно встали. Потому что иначе нельзя.

К закату деревня словно выдохлась от собственного страха.

День тянулся долго, вязко, и чем ниже опускалось солнце, тем тише становились улицы. Люди делали всё, что велела Зоря: сыпали соль у порогов, прибивали железо над воротами, вешали в хлевах полынь, держали детей в домах и старались не смотреть в сторону реки дольше, чем нужно. Но это была не та обычная деревенская занятость, что держит мир на месте. Всё делалось как перед бурей, когда человек понимает, что ставни и верёвки — слабая защита от настоящего удара, и всё же завязывает их крепче, потому что руки должны быть чем-то заняты.

Когда начало темнеть, в Зорином доме уже всё было готово.

На столе лежало белое полотно, сложенное ровно и чисто. Рядом — свечи, соль, нож Матвея, Марьин гребень, кусок хлеба, узелок с домашним углём и живая свеча, зажжённая от печного огня. Рубаха Мирона была свёрнута отдельно — как память о той крови, которая уже успела связать живых с этой бедой. Воздух в избе пах воском, золой, полынью и чем-то ещё, очень тихим и почти праздничным, как пахнет дом перед дорогой или важным обрядом. Это было странное ощущение: будто они собираются не на битву, а на встречу, которую слишком долго откладывали.

Кузьма в этот раз не шутил почти совсем. Он только несколько раз пробормотал, что ему решительно не нравится любая ночь, в которой хозяйка уносит из дома живой огонь, и ещё раз проверил, на месте ли соль под порогом. Потом долго стоял у печи, прижав лапки к груди, и наконец сказал Зоре так серьёзно, как говорил очень редко:

— Дом тебя узнает, даже если вернёшься не совсем собой. Но ты всё равно не затягивай.

Она посмотрела на него и молча кивнула.

Слова были простые, но отозвались внутри очень глубоко.

Перед самым выходом Яр помог ей накинуть плащ. Его руки задержались на её плечах всего на миг, поправляя ткань, но и этого короткого касания оказалось достаточно, чтобы Зоря на секунду прикрыла глаза. За последние сутки она слишком привыкла чувствовать его рядом. И теперь каждая мелочь, каждая случайная близость почему-то казалась важнее, чем должна была.

Они вышли в сумерки.

Небо над деревней уже стало густо-синим, но на западе ещё тлела узкая полоса света. Воздух был холоднее, чем днём, и пах рекой, дымом и поздней травой. Люди шли к старой иве молча, с оглядкой, кто по двое, кто целыми семьями, кто с зажжённой свечой в ладони, прикрывая пламя от ветра. Издалека это выглядело почти как крестный ход, если бы в нём было меньше уверенности и больше стыда.

Зоря и Яр шли впереди. За ними — староста, Матвей, Марфа и ещё несколько человек с полотном, железом и лопатами, если вдруг понадобится тревожить землю. Никто не говорил громко. Даже самые разговорчивые бабы теперь только шептали друг другу что-то невнятное и быстро замолкали.

Старая ива стояла у самого омута, как стояла, наверное, всегда. Огромная, перекошенная, с длинными ветвями, почти достающими до воды. В сумерках она казалась не деревом, а чем-то древним и живым, что просто давно разучилось ходить. Под ней воздух был холоднее, чем на тропе. Река у берега лежала темнее ночи, и на её поверхности почти не было движения, только иногда круги расходились сами собой, без ветра.