Слишком близко. Слишком тихо. Слишком ясно стало видно, что он и правда пойдёт, даже если придётся держаться за неё весь путь. Зоря отвела взгляд первой.

— Если станет хуже в дороге, скажешь сразу.

— Хорошо.

— Не “хорошо”, а скажешь.

— Скажу.

— И без глупостей.

— Это не ко мне.

Кузьма хрюкнул от смеха.

— Ещё как к тебе.

Зоря выпрямилась, убрала мазь и отошла к столу.

— Теперь слушайте оба, — сказала она. — Если всё пойдёт нормально, я поставлю круг, вызову эту дрянь к границе и попытаюсь отсечь её от воды и луга. Не выгнать совсем — на это сил не хватит, — а хотя бы связать и запереть на месте.

— А если не нормально? — спросил Кузьма уже без шутки.

Она замолчала на миг.

— Тогда будет хуже.

— Очень обнадёживает, — жалобно сказал домовой.

— Я не для обнадёживания.

Яр медленно поднялся с лавки — на этот раз аккуратнее, и Зоря это оценила хотя бы тем, что не приказала ему немедленно лечь обратно.

— Что от меня нужно? — спросил он.

Она посмотрела на него. И впервые за весь вечер ответила без колкости.

— Не лезть в круг. Что бы ни увидел. Что бы ни услышал. Если она начнёт говорить — не слушать. Если полезет в голову — держаться за что-нибудь живое и настоящее. За землю. За боль. За меня, если придётся. Но не отвечать ей.

Яр чуть кивнул.

— Она может говорить со мной отдельно?

— Может. Может показывать что угодно. Людей. Память. Страхи. То, чего нет. Или то, что было и до сих пор болит. Ей нужно не напугать, а расшатать. Вытянуть из тебя шаг туда, куда не надо.

— Понял.

— И если я скажу уходить — уйдёшь.

Он сразу посмотрел на неё иначе.

— Нет.

Зоря закрыла глаза. Кузьма тяжело вздохнул.

— Ну конечно. Было бы слишком просто.

— Яр...

— Если ты потеряешь сознание, тебя вытаскивать кто будет? Твой характер?

— Мой круг.

— Который может сломаться.

— Я не собираюсь его ломать.

— А она собирается.

Это прозвучало слишком спокойно. Слишком разумно. Зоря сжала край стола и промолчала. Кузьма вдруг спрыгнул на пол и засуетился у ларя.

— Так, всё. Раз вы оба одинаково упрямые, я, как единственный здравый ум в доме, требую меры предосторожности.

— Это сейчас страшно прозвучало, — заметил Яр.

— И правильно. — Домовой вытащил что-то из-под старого полотенца и с торжеством положил на стол. — Вот.

Это оказался маленький мешочек, сшитый из грубой ткани и перетянутый красной ниткой. Зоря нахмурилась.

— Кузьма...

— Даже не начинай, — перебил он неожиданно твёрдо. — Я знаю, что это не чудо-спасение и не от большой беды. Но тут домовая зола, печной уголёк, клочок твоего старого передника и яблочная косточка с Спаса. На дорогу хватит. Отведёт лишний глаз. Может, хоть немного.

Он протянул мешочек Яру. Тот не сразу взял.

— Ты серьёзно?

— Представь себе, да. Я, между прочим, тоже умею быть полезным не только ртом.

Яр взял мешочек осторожно, как что-то важное.

— Спасибо.

Кузьма сразу отвернулся.

— Не благодари. Я просто не хочу, чтобы тебя утащили. Потом хозяйка будет по дому ходить, как покусанная, а мне с этим жить.

Зоря смотрела на домового несколько секунд, а потом тихо сказала:

— И мне дай второй.

Кузьма вскинулся.

— Ага! Я сделал ещё один. Я предусмотрительный и прекрасный. Но ты этого не ценила.

— Дай сюда, пока я ценить не передумала.

Он радостно сунул ей второй мешочек — поменьше, с той же красной ниткой. Зоря положила его в карман юбки и коротко кивнула.

— Ладно. Теперь правда всё.

Снаружи ночь окончательно вступила в силу. За окнами было уже не просто темно — густо, глубоко, по-летнему. В такой темноте деревья кажутся выше, вода — ближе, а любой шорох будто имеет собственную волю. Кузьма вдруг засуетился ещё сильнее прежнего.

— Может, всё-таки не пойдёте? — спросил он с неожиданной надеждой. — Может, до утра подождёт? Может, оно само раскается? Может...

— Нет, — сказала Зоря.

— Я обязан был попробовать, — обречённо вздохнул домовой.

Она накинула плащ, повязала на пояс нож, засунула в сумку свечи, соль и травы. Потом на мгновение замерла, оглядывая дом так, будто проверяла, всё ли на месте. Яр уже тоже был готов. Тёмная рубаха. Пояс. Нож на всякий случай — бесполезный против воды, но всё же привычный. На запястье — красная нитка Кузьминого мешочка. Он выглядел слишком собранным для человека, который ещё вчера лежал без сил. И именно это снова тревожило Зорю сильнее всего.

— Если по дороге станет плохо, — начала она.

— Скажу.

— Если закружится голова...

— Скажу.

— Если...

— Зоря.

Она замолчала. Он подошёл ближе — не касаясь, просто вставая напротив.

— Я не мальчик, которого ты тащишь за ухо от омутов.

— Очень жаль. С мальчишками иногда проще.

— Не сомневаюсь.

Несколько секунд они молчали. Потом он тихо добавил:

— Я не подведу тебя там.

И это было сказано так просто, без позы, без желания впечатлить, что Зоря вдруг почувствовала укол почти болезненной нежности. Она отвела глаза.

— Постарайся.

— Уже.

Кузьма громко всхлипнул. Они оба обернулись. Домовой стоял посреди горницы, утирая нос краем передничка с таким страданием, будто их провожали не к реке, а сразу на тот свет.

— Не могу, — заявил он дрожащим голосом. — Не могу спокойно смотреть, как вы вдвоём идёте делать что-то безумное и, что хуже всего, красивое. У меня душа слабая.

— Кузьма, — устало сказала Зоря, — перестань реветь.

— Я не реву! Я влажно переживаю!

Яр хмыкнул. Кузьма тут же ткнул в него лапкой.

— А ты не смей там геройствовать. Один раз уже достаточно. У нас больше запасных медведей нет.

— Постараюсь, — серьёзно ответил Яр.

— И ты тоже, — Кузьма повернулся к Зоре. — Не лезь туда глубже, чем надо. Не спорь с водой дольше необходимого. И если почувствуешь, что не тянешь, — уходи. Поняла?

Зоря мягко, почти удивлённо посмотрела на него.

— Поняла.

Домовой шумно выдохнул и махнул лапкой.

— Всё. Идите уже. Пока я не передумал и не запер вас в подполе.

Они вышли из дома вдвоём. Ночь сразу обняла их прохладой.

После тёплой избы воздух показался влажным и острым. Пахло мокрой травой, тиной, яблонями и далёкой рекой. Над двором висела тёмная синева, густая, с редкими звёздами между облаками. Где-то в кустах звякнул сверчок. Дальше, за огородами, стоял лес — чёрный, внимательный.

Зоря закрыла дверь, и изнутри сразу послышалось, как Кузьма возится с засовом.

— Он нас правда запрёт, если вернёмся поздно, — заметил Яр.

— Только если сочтёт, что недостаточно настрадался.

Они пошли по тропе от дома. Сначала молча.

Под ногами шуршала трава, иногда хрустела сухая ветка. Тень от деревьев ложилась поперёк тропинки тёмными полосами. Чем дальше они отходили от дома, тем ощутимее становилась вода — не запахом даже, а присутствием. Как будто впереди лежало не просто место, а чьё-то недоброе внимание. Зоря шла быстро, но не так стремительно, как одна. И, наверное, именно это выдавало её больше всего. Потому что она прислушивалась теперь не только к ночи. К нему тоже. Слышала его шаг. Его дыхание. То, как он иногда чуть тяжелее переставляет ногу, когда бок всё-таки напоминает о себе. Через какое-то время Яр тихо спросил:

— Ты правда хотела уйти без меня?

Зоря не сразу ответила.

— Да.

— Почему?

Она фыркнула без веселья.

— Серьёзно спрашиваешь?

— Да.

— Потому что ты ранен. Потому что это опасно. Потому что я знаю, что делаю, а ты — нет. Потому что если бы что-то пошло не так, я бы лучше сама тонула, чем смотрела, как тебя туда тянет.

Последние слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Она тут же стиснула зубы. Яр некоторое время молчал. Потом сказал:

— Вот поэтому я и пошёл.

Зоря сердито посмотрела на него, хотя в темноте он едва мог это разглядеть.