— Здравствуй, Зоренька, — сказала она, остановившись у калитки.

Зоря отложила нож.

— Здравствуй, баб Марф. Заходи, раз пришла.

Старушка кивнула, протиснулась во двор и подошла ближе. Села не сразу — сперва перекрестилась на дом, на солнце, на что-то своё, старое.

— Сижу вот, думаю, — начала она, — долго ли мне ноги ещё носят. И решила: пока носят, надо идти.

— Очень мудрое решение, — сказала Зоря. — А то потом пришлось бы ползти, а это уже не так достойно.

Марфа хмыкнула.

— Острая ты стала.

— Я всегда была острая. Просто теперь это чаще замечают.

Старушка опустилась на нижнюю ступеньку сбоку, вздохнула, поправила платок.

Некоторое время они сидели молча. Птицы щебетали. Где-то за домом снова стукнул молоток.

Марфа глянула в ту сторону, но ничего не сказала.

— Я к тебе с разговором, — произнесла она наконец.

— А я уж подумала, просто картошку мою оценить пришла.

— Картошка у тебя и правда мелковата.

Зоря фыркнула.

— Ну вот. Уже приятно.

Марфа потеребила край фартука.

— Ты не держи на нас зла, девонька.

Зоря не подняла глаз. Только срезала кожуру длиннее, чем надо.

— На кого это — «на нас»?

— На деревню.

— А-а. На этот чудный сборник человеческой глупости.

— Зоряна.

— Что? — Она наконец посмотрела на старуху. — Разве не так?

Марфа вздохнула.

— Так. Да не вся правда.

— Конечно. Есть ещё трусость, тупость и привычка искать виноватого, когда страшно.

Старушка кивнула.

— И это есть. Люди дурные. Особенно когда смерть рядом. Тогда у них ум совсем уходит, остаётся один страх.

Зоря хмыкнула.

— А камни и яблоки, видать, вместо ума появляются.

— Не у всех.

— Да, — сухо сказала Зоря. — У некоторых только языки.

Марфа помолчала, потом осторожно положила сухую ладонь ей на предплечье.

— Ты всё равно не серчай так.

Зоря медленно посмотрела на её руку, потом на лицо старушки.

— Я не на тебя серчаю.

— Знаю, милая. Знаю.

— Тогда зачем пришла?

Марфа отвела взгляд на огород, на яблони, на свет в листве.

— Потому что без тебя тут беда будет, — сказала она тихо. — Настоящая. Не та, которой друг друга пугают. А живая. У Феклы внук с осени грудью хрипит. У Дарьи живот на восьмом месяце, тяжко носит. У Еремея нога гниёт, а он всё мужика из себя строит. У меня вот сердце порой так хватает, что только и жду — в этот раз или в следующий. Мы без тебя — как слепые в лесу.

Зоря слушала, не перебивая.

Марфа сжала её руку чуть крепче.

— И ещё, — сказала она. — Не нам тебя учить. Но когда ведьма злится — и Боги, которым она служит, злятся тоже. А нам их гнев ни к чему.

Зоря медленно втянула воздух.

Потом скосила глаза на старуху и произнесла с нехорошей мягкостью:

— Это кто ж тебе такую глубокую мысль в ухо нашептал? Фекла? Или Прохор после третьей чарки?

Марфа не обиделась.

— Сама знаю. Долго живу.

Зоря устало улыбнулась и посмотрела уже мягче. Старушку Марфу она помнила ещё молодой, красивой женщиной, за которой почти все мужики бегали.

— Угу. И всё ещё веришь, что Боги ходят за мной по пятам и записывают, кто мне нахамил.

— А разве нет?

Зоря усмехнулась — резко, устало.

— Если б Боги обижались за каждую человеческую дурь, у нас бы уже полдеревни молнией побило.

— Может, и зря не побило, — невозмутимо заметила Марфа.

И вот тут Зоря неожиданно хмыкнула уже по-настоящему.

— Вот за это я тебя и люблю, бабуля Марфа. Ты одна умеешь просить прощения за всех и при этом не делать вид, будто все невинны.

— А чего мне делать? — старуха пожала плечами. — Я ж не слепая. Видела, как на тебя вчера смотрели. Стыдно мне за них. Только стыдом ребёнка не вылечишь и кровь не остановишь.

— Не остановишь, — согласилась Зоря и снова взялась за нож.

Марфа посидела ещё немного. Потом тихо спросила:

— Значит, не уйдёшь?

Зоря очистила картофелину до конца, бросила в миску, взяла следующую.

— А я говорила, что уйду?

— Не говорила. Но вчера так сказала, что у людей с вечера уже кишки холодом свело.

— Надо же. Хоть какая-то польза.

— Зоряна...

Она вздохнула.

— Я не собираюсь бросать тебя, бабуль. И тех, кто ко мне приходит не с камнем.

Старушка прикрыла глаза, будто только этого и ждала.

— Ну и слава Богам.

— Не торопись их благодарить, — сухо сказала Зоря. — Они у нас, говорят, обидчивые.

Марфа криво улыбнулась, поднялась с тяжёлым вздохом.

— Я пойду. Ноги у меня уже не те.

— Они у тебя сроду не были хорошими, — заметила Зоря.

Марфа фыркнула, но без обиды:

— А язык у тебя — всё лучше и лучше.

— Это от чистого воздуха.

Марфа покачала головой, но в глазах у неё была явная нежность.

— Береги себя, девочка.

— Ты тоже.

Старушка дошла до калитки, остановилась, обернулась.

— И этого своего береги тоже. — Она кивнула куда-то за дом. — Вид у него, будто он всю ночь кого-то душил в мыслях.

Зоря чуть дёрнула плечом.

— Он сам себя душит неплохо. Без моей помощи.

Марфа тихо засмеялась и ушла. Калитка снова скрипнула и закрылась. Некоторое время было слышно только птиц да отдалённый стук молотка. Потом и он стих.

Через минуту Яр обошёл дом и вышел из-за угла. Рубаха на нём прилипла к спине от работы, на предплечьях — пыль и древесная стружка. В руке он держал молоток, но, судя по взгляду, пришёл не про забор говорить.

Остановился в нескольких шагах от крыльца.

— Значит, Боги, — сказал он.

Зоря не подняла головы.

— О, ты всё-таки подслушивал. Не красиво с твоей стороны.

— Не подслушивал. Ты кричишь громче сороки.

— Спасибо, утешил, — Зоря кивнула, соглашаясь. Голос у неё всегда был звонкий.

Он отложил молоток на бочку у стены.

— Кому ты служишь?

Теперь она всё-таки посмотрела на него.

Вопрос прозвучал просто. Без насмешки. Но под этой простотой было что-то ещё — настороженность, интерес, и, пожалуй, впервые за долгое время у Яра мелькнуло что-то вроде настоящего внутреннего напряжения, не связанного с дракой или опасностью.

Зоря вытерла нож о передник. Она с хитрицой посмотрела на собеседника:

— А тебе зачем?

— Хочу знать.

— Зачем?

— Потому что живу у тебя в доме, — Яр развёл руками и бросил молоток на траву. — Потому что у тебя из-за печки выходят псы с жёлтыми глазами. Потому что старухи приходят и шепчут про Богов, которые злятся вместе с ведьмой. Хватит?

Она посмотрела на него чуть дольше, чем надо. Потом сказала спокойно, почти буднично:

— Чернобогу.

Яр не шевельнулся. Только глаза у него изменились.

Совсем чуть-чуть. Но Зоря это увидела сразу. Как будто внутри него что-то остро, холодно сдвинулось с места.

Он даже не переспросил.

Просто стоял.

В утреннем свете, на фоне забора, который только что чинил, — большой, сильный, обычно такой собранный. И на одно короткое мгновение у Зори было чувство, будто она сказала не имя божества, а открыла дверь в тёмный колодец.

— Вот как, — произнёс он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный. Зоря отложила ещё одну картофелину в миску.

— Ну да. А что, ждал, что скажу — Ладе? Или какому-нибудь светлому пастушьему Богу?

Яр медленно вдохнул.

В деревнях, где он рос, имя Чернобога не любили произносить лишний раз. Его помнили в зимние ночи, при гибели скота, при моровых поветриях, в тёмных лесах и на старых перекрёстках. Не клялись им. Не хвалились. И уж точно не ожидали услышать это имя так спокойно — из уст женщины, которая по утрам чистит картошку на крыльце и спорит с домовым.

Но страха он не показал.

Только спросил:

— И давно... Ты ему служишь?

— Всю жизнь, — ответила Зоря, пожав плечами. — Бабка служила. Мать служила. Я служу.

— Это... передаётся?

— Ну не как коза по наследству, если ты об этом, — сказала она мягко с тонкой усмешкой. — Но да. По крови, по слову, по обету. У каждого по-своему.