Теперь в избе стало видно чуть больше: край стола, пучки трав под потолком, тень от оконной рамы на полу, очертания самой Зори — распущенные на ночь волосы тёмной волной по плечу, тонкая рубаха, босые ступни на краю печи.

Яр отвёл взгляд.

— Не сплю, — сказал он наконец.

— Почему?

— Привычка.

Зоря спустилась с печи легко, как кошка, взяла свечу и подошла к столу. Села, поджав под себя одну ногу, и некоторое время смотрела на пламя.

— У тебя их много, таких привычек? — спросила она.

— Каких?

— Не спать. Не есть досыта. Слушать каждый шорох, как будто за дверью кто-то ждёт.

Яр усмехнулся без веселья.

— Хочешь сказать, я нервный?

— Хочу сказать, ты живёшь так, будто мир всё время собирается тебя ударить.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— А разве нет?

Свеча тихо треснула.

За окном простучала по ставне ночная бабочка.

Зоря не отвела глаз.

— Иногда — да, — сказала она спокойно. — Но не каждую минуту.

— Ты ведьма. Тебе проще.

— Это почему же?

— Потому что ты здесь у себя дома. — Он чуть повёл подбородком, показывая на стены, на печь, на дом. — Всё здесь слушается тебя. Даже... — он запнулся, не желая вслух произносить «домовой», — даже твоя мелкая нечисть. А я чужой. И в доме, и в деревне, и, видать, в собственной шкуре тоже.

На последних словах голос его стал тише, почти глуше.

Зоря чуть склонила голову, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.

— Ты не нравишься людям, — сказала она.

— Это я уже заметил.

— И ты не стараешься им нравиться.

— А должен?

— Нет.

Он хмыкнул.

— Тогда чего спрашиваешь?

Зоря повела плечом.

— Потому что мне любопытно.

— Ведьма с любопытством — беда для окружающих.

— А мужчина с дурным нравом — нет?

В темноте снова мелькнула тень усмешки — короткой, почти неуловимой. Яр прикрыл глаза.

— Не думал, что ты такая разговорчивая по ночам.

— А я не думала, что ты умеешь слушать.

— Я и не умею.

— Врёшь.

Она поднялась, подошла ближе и поставила свечу на сундук у его лавки. Теперь золотистый свет лёг на его лицо — на шрам, на тень ресниц, на упрямо сжатый рот. Зоря остановилась рядом, но не слишком близко. Так, чтобы можно было уйти, если захочется.

— Яр, — сказала она мягче, чем прежде, — я не стану спрашивать, кто ты был, откуда и от кого бежал. Пока сам не скажешь.

Он резко открыл глаза.

— А если не скажу вовсе?

— Значит, не скажешь.

— И тебе этого хватит?

Зоря пожала плечом.

— На сегодня — да.

Он долго смотрел на неё снизу вверх.

— Странная ты, — проговорил наконец.

— Это тоже мне часто говорят.

— Не боишься.

— Тебя?

— Да.

Она задумалась — честно, без кокетства, без желания его задеть.

— Иногда, — сказала она. — Но не так, как следовало бы.

Этот ответ его почему-то удивил сильнее, чем если бы она просто рассмеялась.

— И что это значит?

Зоря чуть улыбнулась — устало, уголками губ.

— Что я боюсь не того, что ты сильный. А того, что ты однажды всё-таки уйдёшь, и окажется, что я не зря тебя выбрала.

Яр нахмурился.

— Не понял.

— И не надо, — тихо сказала Зоря. — Спи.

Она уже хотела забрать свечу, но он вдруг спросил:

— Почему ты одна?

Зоря остановилась.

Ночной свет стоял между ними тонкий, живой.

— А почему ты один? — спросила она в ответ.

— Я первый спросил.

Зоря хихикнула:

— А я хитрее.

Он чуть качнул головой.

— Это я заметил ещё на рынке.

Зоря вздохнула и всё же ответила:

— Мать умерла три зимы назад. С тех пор я здесь одна. Люди ко мне идут, когда у них жар, кровь, роды, дурной сон, хворь. Но в гости не зовут. На праздники тоже. Так проще всем.

— И тебе?

Она помолчала.

— Нет, — сказала честно. — Но я привыкла.

Некоторое время стояла тишина.

Потом Яр негромко произнёс:

— Я не привык.

Зоря посмотрела на него — долго, внимательно. Будто эти три слова были важнее всего, что он говорил раньше.

— Тогда и не привыкай, — ответила она.

И, взяв свечу, вернулась на печь.

Яр ещё долго не спал, но в ту ночь уже не потому, что ждал опасности.

Утром его разбудил запах хлеба и тихий стук ножа о деревянную доску.

Свет был уже яркий, летний. Солнечные полосы лежали на полу, на стенах, на краю лавки. За окном весело кричали птицы, в огороде кто-то возился — судя по недовольному бормотанию, Кузьма воевал с курицей, которая по одному ему ведомому праву считалась личным врагом дома.

Яр сел, сонно провёл рукой по лицу и увидел Зорю у стола.

Она уже умылась, заплела косу и надела светлое льняное платье с вышивкой по вороту. Рукава были закатаны по локоть, на столе лежали мешочки с травами, свернутые тряпицы, пузырьки, моток чистой нити, маленький ножик и горшочек с мазью.

— Проснулся, — сказала она, не оборачиваясь.

— Вижу.

— Это хорошо. Поешь.

Он хмуро глянул на неё.

— Опять командуешь.

— А ты опять слушаешься.

На это он ничего не нашёлся ответить.

Зоря поставила перед ним миску с творогом, мёдом и тёплым хлебом, потом начала собирать всё со стола в большую холщовую сумку.

— Куда собралась?

— В деревню.

— Опять кого-то лечить?

— Ага. И смотреть, не помер ли кто без меня с вечера.

Он ждал, что на этом разговор закончится. Но Зоря затянула шнурок на сумке, повернулась к нему и как ни в чём не бывало спросила:

— Пойдёшь со мной?

Яр поднял глаза.

— Зачем?

— Посмотришь, как я работаю.

— Мне это ни к чему.

— А мне — к чему.

— С чего бы?

Зоря чуть наклонила голову.

— С того, что люди в деревне уже и так думают всякое. Если ты живёшь у меня, пусть хотя бы видят, что не без дела мрачнеешь под окнами.

— То есть ты решила меня показать, как медведя на цепи?

— Медведи у нас, хвала богам, пока по улицам не ходят, — сухо ответила она. — А ты ходишь. Так что собирайся.

Он отложил ложку.

— Если я скажу нет?

— Скажешь. А потом всё равно пойдёшь.

Яр мрачно уставился в миску.

Из сеней донеслось ехидное:— И рубаху чистую надень! А то людей лечить пойдёте, а от тебя самого всех откачивать придётся!

— Кузьма, — не повышая голоса, сказала Зоря.

— Молчу! — тут же отозвался домовой. — Но правду ж говорю.

Через четверть часа они уже шли по деревенской улице.

Утро стояло ясное, тёплое, с золотой пылью в солнечных лучах и запахом скошенной травы. У колодца переговаривались бабы, дети гоняли палку, старик на завалинке чинил сеть, а у кузницы глухо стучал молот. Все, конечно, смотрели.

На Зорю — как всегда: кто с надеждой, кто с почтением, кто с настороженностью.

На Яра — иначе.

Дольше. Тише. Опасливее.

Он шёл рядом с ней, высокий, молчаливый, в чистой, но всё равно грубоватой рубахе, с тяжёлым взглядом и такой походкой, будто в любой миг мог сорваться с мирной дороги обратно в лес. Люди расступались почти так же, как перед самой Зорей.

— Они тебя боятся, — заметил он вполголоса.

— Нет, — ответила Зоря. — Тебя. Меня они просто не понимают.

— Велика разница.

— Для меня — большая.

По дороге Зоря останавливалась то у одного двора, то у другого. У мальчишки с опухшим глазом капнула настойкой и велела не лезть в крапиву без рубахи. У молодой бабы осмотрела обожжённую руку, смазала мазью и велела менять повязку утром и вечером. У старика послушала дыхание, нахмурилась, пообещала вечером зайти ещё раз с отваром.

И всё это — без важности, без напускной таинственности. Просто, быстро, по делу.

Яр шёл следом, сначала с видом человека, которого силой потащили на чужой праздник, потом внимательнее.

Он видел, как люди смотрят на Зорю, когда им больно. Не как на ведьму. Не как на опасность. Как на последнюю надежду. И видел, как она меняется рядом с ними: становится мягче голосом, короче словом, твёрже рукой.