— Хм, ну да, — протянул Гарик, отводя взгляд. Кажется, он остался доволен тем, что Матвей не какой-нибудь писаный красавчик, а обычный, свой, но все же с ехидцей добавил: — Он даже не настоящих динозавров изучает, а какие-то ракушки. И у него даже флирт звучит как научная конференция: «Уважаемая, ваши глаза напоминают мне отпечатки ракушек в известняке — такая же глубина и загадочность».

Матвей поправил очки.

— Во-первых, я изучаю не ракушки, а аммонитов. Во-вторых, я так не говорю.

— Вот! Аммониты! Вообще звучит как болезнь, — парировал Гарик, но без злобы.

Матвей только вздохнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он не обижался. На Гарика обижаться было невозможно — как на лающую собаку за забором: шума много, а зла нет.

Ванька прыснул в кулак.

— Матвей, а как там Агриппина? — невинно поинтересовался он.

Гарик поперхнулся лимонадом.

— Подожди… «Агриппина» — это человек⁈

— Да, — сухо ответил Матвей и суровым взглядом припечатал друга.

— Брат, ну это уже археология какая-то.

— Палеонтология.

— Ага, — подхватил Ванька. — Очень серьезная дама. Хранитель экспозиции в Палеонтологическом музее. Это тебе, песик, не хухры-мухры. — И с самым невинным видом потрепал Гарика по голове, как довольного лабрадора.

— Ничего себе! И судя по имени ей лет восемьдесят, не меньше?

— Да ну вас, — отмахнулся Матвей. — Два придурка. Нормальное у нее имя.

— Доисторическое, как ты любишь, — заржал Гарик и, наклонившись через стол, потянулся за салфеткой. — Нет, все-таки объясните мне, почему принцем выбрали не меня? Я вообще-то и смазливый, и умный.

— Смазливый — не значит красивый, — донеслось из-за стойки.

Все одновременно повернулись к Наташе. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на Гарика с видом кошки, которая только что выиграла в споре с собакой.

Матвей медленно поднял голову.

Гарик схватился за сердце:

— Это сейчас было очень больно.

— Зато честно, — невозмутимо сказала Наташа.

— Ната была довольна принцем, — тихо заметил Матвей, даже не пытаясь скрыть легкую улыбку.

— О-о-о, уже «Ната», — тут же оживился Гарик. — Все понятно.

— Отвали.

— Фи, Ваше Высочество, как грубо.

В этот момент к столику подошла Катя.

— У нас новость! — она взяла инициативу на себя. — Раз кафе официально остается Наташе, предлагаем это отметить. В воскресенье едем на озеро.

— А как же суббота? — спросил Гарик.

— Суббота у них занята, — Ната кивнула в сторону Кати и Ваньки, многозначительно подняв бровь.

— А-а-а, — протянул Гарик. — Ну, святое.

Иван с Катей переглянулись и, не сговариваясь, улыбнулись.

— Так что воскресенье, — подытожила Натка. — Шашлыки, купальники, музыка. Я готовлю еду.

— А я моральную поддержку, — вставил Гарик. — Снова.

— Ты вообще ничего не делал, — напомнил Матвей. — А радуешься громче всех.

Гарик возмущенно выпрямился.

— Как это ничего? Я, между прочим, внес вклад в атмосферу!

— Это ты про проигрыватель и пластинки? — уточнил Матвей.

— Вот именно! Без моего проигрывателя не было бы винтажного вайба на вашем балу. А значит я — ключевая фигура праздника. — Он с важным видом сложил руки на груди. — И вообще, я еду на озеро. Моральная поддержка должна присутствовать на месте событий.

— Куда уж мы без тебя? — усмехнулась Ната.

И пока все спорили о значимости вклада Гарика в детский праздник, кто какие сэндвичи хочет и брать ли с собой гитару, Катя незаметно тронула Ваньку за рукав.

— Вань, — позвала она тихонько, — отойдем на секунду?

Он поднял на нее глаза, удивился, но кивнул. Выскользнул из-за столика, обогнул спорящих Гарика с Наташей и отошел к окну. Там было тише, и можно было на минуту выдохнуть.

Ванька остановился у подоконника, засунув руки в карманы джинсов, и задумчиво посмотрел на вазу с незабудками. Солнечный свет падал на его лицо, делая усталость после ночной смены чуть заметнее — тени под глазами, легкая небритость. Катя подошла и встала рядом. Она смотрела на него, на его профиль, на то, как он разглядывает цветы, — и вдруг поймала себя на мысли, что эти незабудки теперь навсегда будут для нее связаны с этим моментом. С ним, стоящим у окна, задумчивым и немного уставшим.

— Ты хотела что-то сказать? — спросил он, заметив Катин взгляд, и чуть наклонил голову.

Девушка улыбнулась.

— Значит, наша суббота в силе? — тихо спросила она.

«Наша» звучало для Ваньки как музыка, но он вдруг посмотрел на Катю чуть настороженно.

— В силе. Конечно. А что?

— А если я передумала? — игриво спросила она.

Ванька сделал вид, что задумался, даже потер подбородок для важности.

— Тогда я буду очень драматично страдать. Возможно, под дождем.

Катя рассмеялась.

— Под дождем и в кожанке?

— Конечно. Я же герой.

— А герой — это когда на машине через тротуар?

— Герой — это когда успел. — Он усмехнулся, но глаза его оставались серьезными.

Катя покачала головой и вдруг осторожно сняла что-то с его плеча — пушинку или пылинку, или просто ей захотелось коснуться.

— У тебя мука? — спросила она, разглядывая белое пятнышко на пальцах.

— Не мука. Глина. Полинка любит лепить.

— Из глины?

— Из пластилина в основном. Но однажды размазала по всей кухне. До сих пор находки попадаются. — Ванька улыбнулся, но вдруг понял, что болтает о каких-то бытовых мелочах — о пластилине, о Полинке, — а Катя слушает с таким интересом, будто это самое важное в жизни.

А еще она стоит слишком близко.

Пахнет ванилью и кофе — тем самым, который Наташа варит по особому рецепту, с корицей и чем-то еще неуловимым. И смотрит на Ваньку так мягко, что внутри начинает опасно теплеть, будто кто-то включил печку на полную мощность в самый разгар лета.

— Вань, — тихо сказала Катя, — я…

— Мне пора, — неожиданно выдохнул Ванька, будто заставляя себя вспомнить об этом. — Перерыв закончился.

Он отступил первым. Потому что если бы остался еще на секунду, то не смог бы уйти. А уйти все равно придется. Валера наверняка уже ходит по сервису с таким лицом, будто составляет список Ванькиных преступлений против трудовой дисциплины.

Катя кивнула, не пряча легкой грусти.

— До нашей субботы?

— До нашей субботы, — повторил Иван, как клятву.

Ребята начали собираться. Матвей, хмурясь, искал по карманам наличные, Гарик в очередной раз завел свою пластинку про «харизму настоящего принца» и одновременно подгонял Ивана:

— Давай, Птиц, шевелись! У тебя перерыв не бесконечный.

Ванька уже потянулся к двери, когда с улицы донесся низкий рев двигателя.

Знакомый.

Слишком знакомый.

Иван замер раньше, чем успел это осознать.

Этот звук он слышал слишком часто. На работе, когда машины заезжали в бокс. На улице, когда прохожие оборачивались на мощный мотор. И, совсем недавно, когда садился за руль чужого автомобиля.

«Додж».

Не просто «додж». Атот самый . Черный. С низкой посадкой и тонированными стеклами.

Иван толкнул дверь и вышел на ступени, щурясь от солнца. Гарик последовал за ним, на ходу застегивая кожаную куртку.

— Вань, чего ты…

Он тоже увидел.

Черный «додж челленджер» стоял прямо напротив кафе, припаркованный кривовато — так, как паркуются люди, уверенные, что их машина никому не помешает, даже если занимает два места. За тонированным лобовым стеклом почти ничего не было видно, только смутный силуэт за рулем.

А потом водительская дверь открылась.

Из салона вышел Стас Орлов.

Не торопясь, с чувством собственного достоинства, которое так и выпирало из каждого жеста, будто он не в кафе заехал, а на красную дорожку вышел.

На Стасе была светло-серая рубашка с идеально выглаженными рукавами, заправленная в идеально сидящие темные брюки. Туфли блестели так, что в них можно было смотреться как в зеркало. Волосы, русые, аккуратно уложенные, выдавали привычку следить за собой. Брюшко, чуть выпирающее поверх ремня, говорило о том, что спорт никогда не был его стихией, а хорошая кухня и легкая жизнь сделали свое дело. Лицо холеное, с резкими чертами, выглядело надменно, почти брезгливо, когда Стас осматривал вывеску кафе. Он не был красавцем, скорее тем, кого называют «ухоженный». Такие лица быстро забываются, если за ними нет денег. А деньги у Стаса были.