Они приходят не ночью.

Я всю ночь жду ночи — сижу одетая, при свече, с ножом для бечёвки под рукой, и метка на запястье молчит, и оттого только страшнее. Дамиан за стеной не спит тоже. Люди Атрела во дворе, люди Дамиана на лестнице. Ночь проходит пустой. Светает. Я почти смеюсь над собой: перепугалась вежливого ужина.

Они приходят днём. При свете. Открыто.

Во двор въезжают всадники в цветах — не Скейна, королевских. С бумагой, с печатью, всё по форме. Старший спрашивает госпожу Хартвуд. Люди Атрела выходят навстречу, читают бумагу, и я вижу с крыльца, как старший над охраной хмурится, но отступает. Бумага в порядке. Бумага королевская.

— Госпожа Хартвуд. — Всадник кланяется мне с седла. — По воле его величества вам надлежит немедля явиться в канцелярию дознания. Мессир Атрел вызывает вас для дачи новых показаний по делу Скейна. Извольте следовать за нами.

Я гляжу на бумагу. Печать королевская, настоящая, не отличить. Почерк канцелярский. Всё как положено.

И всё во мне холодеет, потому что это слишком гладко.

— Где мессир Атрел, — спрашиваю я. — Отчего он не прислал своего человека, которого я знаю в лицо?

— Мессир в канцелярии, госпожа. Он и объяснит. Наше дело доставить.

Дамиан выходит на крыльцо рядом со мной. Он тоже смотрит на бумагу, и я вижу по его лицу: он чует то же, что и я.

— Я еду с ней, — говорит он.

— Вызвана госпожа Хартвуд, ваша милость, — вежливо отвечает всадник. — Про вас в предписании ни слова. А в канцелярию дознания без вызова не пускают даже лордов. Вы это знаете.

Знаем. Оба знаем, что это правда. Свидетеля вызывают одного, лорду в канцелярии делать нечего, всё по закону, комар носа не подточит. Ровно как всё у Скейна.

— Тогда мои люди, — говорит Дамиан.

— Двое, не больше. Канцелярия не постоялый двор.

Всё гладко. Всё в рамках. И оттого я уже знаю.

— Ваша милость, — говорю я тихо, так, чтобы слышал только он. — Это он. Не знаю как, но это он. Бумага поддельная или чиновник куплен, неважно. Атрел меня не вызывал. Если я сяду в это седло, меня не довезут до канцелярии.

— Тогда не садись.

— А если не сяду — я ослушалась королевского предписания. Свидетель обвинения бежит от вызова короны. Он и этого ждёт: либо я еду в его руки, либо порчу себе всё дело неповиновением. Он не оставил мне чистого хода, ваша милость. Оба плохи.

Дамиан молчит. Потом говорит, очень тихо:

— Есть третий. Я сейчас перекину эту бумагу через колено вместе с тем, кто её привёз, и мы узнаем, чья она.

— И вы поднимете руку на королевских людей при всём дворе, а Скейн получит то, чего добивался год: мятежного дракона. Нет. — Я кладу ладонь ему на руку, на миг. — Я поеду. Но не одна. Пошлите к Атрелу — настоящему — самого быстрого человека, прямо сейчас, задворками. Пусть скачет и проверяет: вызывал он меня или нет. Если нет, Атрел поднимет по тревоге весь город, а я тем временем буду тянуть время в дороге, как умею. А вы держитесь позади. Не рядом, чтобы их не спугнуть. Позади. И если метка загорится — вы поймёте раньше, чем я закричу.

Он смотрит на меня, и я вижу, чего ему стоит согласиться.

— Мне это не нравится, — говорит он.

— Мне тоже, ваша милость. Но это лучший из плохих ходов. А из хороших он мне ни одного не оставил. Умеет.

Я сажусь в седло. Двое людей Дамиана со мной, как дозволено. Всадники в королевских цветах смыкаются вокруг, вежливо, и мы трогаем со двора. Я оглядываюсь один раз. Дамиан стоит на крыльце и смотрит вслед, и лицо у него страшное той неподвижностью, какой я ещё у него не видела.

Едем через город. Всё правильно, всё по улицам, что ведут к канцелярии. Я считаю повороты, как считала когда-то по дороге в Обитель, — мосты, площади, храм с зелёной кровлей. Пока всё сходится. Пока мы едем туда, куда сказано.

Пока мы едем правильно, я тяну время, как тянут просроченный вексель: разговором.

— Долго ли добираться до канцелярии? — спрашиваю старшего. Он отвечает вежливо, коротко. — А мессир Атрел один нынче или с королевским лекарем? — Тот на миг запинается: настоящий человек Атрела знал бы, кто сегодня в канцелярии, а этот не знает. Ещё строка в мой столбец. — А новые показания по какому делу, не по аптечному ли чиновнику? — Он отвечает наугад, «по нему самому», а никакого «его самого» я не называла. Врёт. Всё врёт.

Каждый его промах я складываю и держу при себе, ровно, не меняясь в лице. Пусть думает, что везёт покорную свидетельницу, что спешит исполнить волю короны. Покорная свидетельница живёт дольше испуганной. Этому меня научили ещё в келье.

А сама считаю другое: сколько уже отмахал задворками человек, посланный к настоящему Атрелу. Мосты. Повороты. Храм с зелёной кровлей проплывает справа, и я запоминаю его, как запоминала когда-то ворота Обители: чтобы знать, откуда меня увезли и куда возвращаться.

А потом, на развилке у реки, где надо бы взять вправо, к канцелярии, старший берёт влево. К воротам. Из города.

— Канцелярия правее, — говорю я ровно.

— Короткая дорога, госпожа. Через набережную.

Набережная не короче. Я это знаю, я выросла в таком городе. И вот теперь всё сходится окончательно, и внутри у меня делается холодно и ясно, как всегда в самом страшном.

Один из людей Дамиана рядом со мной тоже понимает. Тянется к оружию.

Поздно.

Двое моих не сдаются молча.

Тот, что помоложе, успевает выхватить меч и достать одного из чужих прежде, чем на него наваливаются трое. Он кричит мне: «Госпожа, назад!» — и это последнее, что он говорит: его стаскивают с седла и делают тихой работой то, что делают с лишними свидетелями. Второй, постарше, бьётся спина к спине с моей лошадью, отмахивается, ранит ещё одного, и я слышу, как он хрипит: «Мессиру… скажите мессиру…» — а потом и он оседает в грязь у самой воды.

Двое против дюжины. Счёт был ясен с первой секунды. Они это знали и всё равно дрались, чтобы дать мне те несколько мгновений, что дают. Я разворачиваю лошадь, бью пятками, рвусь назад, к городу, но чужой уже перехватил повод у самой узды, и моя лошадь встаёт свечкой, а меня едва не выбрасывает из седла.

Их не восемь, как я считала во дворе. Их вдвое больше — остальные ждали здесь, за поворотом, у реки, где нет ни людей Атрела, ни лишних глаз. Двоих моих сбивают с сёдел прежде, чем они успевают крикнуть, тихо, умело, теми самыми руками, что делают тихую работу. Кто-то перехватывает мой повод. Кто-то набрасывает мне на голову плотное, тёмное, пахнущее чем-то сладким, дурманным, и я успеваю только рвануться раз, бесполезно, и вскрикнуть.

И в этот самый миг метка на запястье вспыхивает.

Не теплом. Огнём. Она горит так, как не горела ни разу, дерёт кожу раскалённой нитью до самого плеча, до сердца, и сквозь дурман, сквозь тёмную ткань я чувствую, как этот огонь уходит от меня прочь, по невидимой нити, туда, назад, к тому, кто держится позади.

Зови его, Талия. Гори и зови. Это всё, что тебе осталось.

Последнее, что я слышу, проваливаясь в сладкую дурманную темноту, — далёкий, нечеловеческий рёв над городом. И треск, будто рвётся сам воздух.

Он услышал.

Так, Талия. Ты просчитала всё, кроме одного. Кроме того, что человек, у которого отняли тихий путь и который побрезговал коротким, выберет твой третий не для того, чтобы тебя спрятать от дракона.

А для того, чтобы дракона на тебя приманить.

Ты не приманка на крючке, Талия. Ты крючок. И рыба, которую тобой ловят, только что взревела над городом и летит прямо в сеть.

Я прихожу в себя от холода в затылке.

Каменный пол, каменная стена, и запах: сырость, старая известь, а поверх всего — сладковатый след того, чем меня усыпили. Руки свободны. Ног никто не связывал. В углу горит масляная лампа, и по её свету я понимаю, что окна нет вовсе, значит, подвал. За дверью ровно, ни на миг не смолкая, ходят двое: шаг, поворот, шаг, поворот. Стерегут не как пленницу. Стерегут как товар, за который спросят.