Она молчит.

— Говори, Северина. Ты хочешь, чтобы я просила за твою жизнь, — тогда говори правду, всю, с первого слова. Соврёшь хоть в одном — я встану и уйду, и ты останешься наедине со Скейном и палачом. Ты его убила?

Она садится на топчан, будто ноги не держат.

— Не своей рукой, — говорит тихо. — Отварами. Их привозил лекарь. Скейнов лекарь, тот самый, что после писал в Обители, кто когда «помер». Мэтр Фенн. Он сказал, от них человек угасает медленно, и никто не отличит от болезни. Я подливала. Каждый день, полгода. Твой отец таял, а я сидела рядом и держала его за руку.

Я стою у холодной стены. Кладу на неё ладонь, потому что иначе, кажется, не устою. Слушать это, глядя ей в лицо, я не могу, но и не слушать не могу тоже.

— Зачем.

— За долги. — Северина усмехается, страшно. — Мои. Первый муж оставил меня в яме, а Скейновы люди её выкупили и держали меня за горло, как держат всех. Отдай дом Хартвудов — и долг прощён. Не отдашь — пойдёшь по миру. Я выбрала дом. Твой отец мешал. Ты мешала. Мне сказали, чем убрать обоих, и дали чем. Я не спрашивала, кто велит. Такое не спрашивают. Но платили через контору Кальбеков, а за Кальбеками, ты сама теперь знаешь, кто.

Мэтр Фенн. Отвары. Кальбеков. Всё, что я собирала месяцами по крохам, эта женщина выкладывает мне за четверть часа — потому что ей больше нечего терять, кроме шеи.

— Вот мой торг, Северина. — Голос держу ровным. — Ты повторишь всё, что сейчас сказала, при свидетелях. Под запись. С именами: Фенн, Кальбеков, отвары, долги, кто платил. Подпишешь своей рукой. Сегодня, сейчас. И тогда на высоком суде я попрошу заменить тебе петлю изгнанием. Не помилование. Жизнь. Больше не обещаю, да больше тебе никто и не даст.

Она смотрит на меня долго.

— А подпишу — он убьёт меня раньше суда.

— Может быть. — Лгать ей смысла нет. — Но без подписи тебя повесят наверняка. С подписью есть хоть малый шанс, что корона тебя укроет, чтобы сберечь свидетеля против Скейна. Выбирай. Ты всю жизнь выбирала выгоду. Выбери и теперь.

Она подписывает.

Я привожу тюремного писца и людей Дамиана в свидетели, и Северина диктует всё заново, медленно, под перо. Имена, суммы, отвары, дни. Мэтр Фенн, что возил склянки. Контора Кальбеков, что платила. Дом, что был ценой. Когда доходит до отца — до того дня, когда он в последний раз узнал её и попросил пить, а она подала ему отвар, — я отхожу к окну и смотрю в решётку, потому что стоять к ней лицом больше не могу.

Три листа, исписанных с двух сторон, за её подписью и подписями свидетелей. Я прячу их в подкладку, к письму и к выпискам, туда, где у меня теперь лежит всё, что стоит крови.

— Талия. — Она окликает меня у самой двери. Я оборачиваюсь. — Он ведь и меня взял так же, как тебя. За горло, за долг. Я не оправдываюсь. Просто… ты думаешь, что победила его. А он не проигрывает. Он меняет тех, кем платит. Сегодня платил мной. Завтра заплатит тобой.

Я не отвечаю. Дверь закрывается за мной, засов ложится в паз — знакомый звук, только теперь по ту сторону не я.

Дамиан ждёт в коридоре. По лицу видит, что я несу.

— Ну?

— Всё. Она дала всё. Фенн, Кальбеков, отвары. Подписала. — Голос срывается на последнем слове, и я его выправляю. — Отца убивали полгода. Она держала его за руку и подливала.

Он ничего не говорит. Просто идёт рядом, близко, плечом, всю дорогу до наёмных комнат, и это лучше любых слов.

А наутро приходит тот же служитель. Лицо серое.

Северину нашли мёртвой в запертой камере. Ночью. Дверь на засове, ключ у стражи, а вдова лежит на топчане, синяя, с белой коркой на губах.

Тем же почерком. Тем, что Кресс. Тем, что мой отец.

Я стою с этой вестью и не чувствую ни горя, ни торжества. Только холод. Скейн дотянулся до своего свидетеля сквозь стены королевской тюрьмы, мимо стражи с ключом, за одну ночь. Убрал разменную монету, отыгравшую своё.

Так, Талия. Он показал тебе, что достанет кого угодно и где угодно. Мёртвых свидетелей у тебя теперь двое. Но их слова живы, у тебя в подкладке. Считай, сколько у тебя времени, прежде чем он придёт закрыть последний счёт. Твой.

Северину хоронят на третий день, без меня. Я не иду. Идти мне не к кому и незачем: женщина в том гробу убила моего отца, а та, что могла бы её оплакать, умерла ещё в ту осень, когда я поняла, кто подливал ему отвар.

Вместо похорон я работаю.

Смерть Северины — тоже цифра, и цифра говорящая. Я раскладываю перед Дамианом три даты, три смерти. Мой отец: здоровый мужчина, скорая хворь, отвары, «скоропостижно». Кресс: заперт под стражей в Соляном Пределе, дознание наутро, найден синим с белой коркой на губах. Северина: заперта под стражей в королевской тюрьме, показания даны накануне, найдена так же. Один почерк. Один яд. Одна рука.

— По отдельности каждая смерть — несчастье, — говорю я. — Вместе — подпись. Скейн подписывается трупами так же, как своими грамотами. И последнюю подпись он поставил там, где не должен был. В тюрьме короля.

Дамиан понимает раньше, чем я договариваю.

— Он убил узника под королевским замком.

— Под королевской стражей, королевским ключом. — Я киваю. — До вчерашнего дня это была тяжба купеческой дочери против лорда. Слово против имени. А сегодня в деле мёртвый узник короны. Кто-то вошёл ночью в тюрьму его величества и убрал того, кого его величество велел стеречь. Это уже не про меня и не про Скейна. Это про то, чей ключ в этом королевстве хоть что-нибудь значит. Такое корона не прощает. Не из жалости к Северине. Из-за ключа.

Я права. На другой день за нами присылают — не грамоту на дешёвой бумаге, как звали меня в Гильдию, а королевского дознавателя.

Мессир Атрел, дознаватель по особым делам, принимает нас в узкой комнате без окон, при двух свечах и писце в углу. Немолодой, сухой, с внимательными холодными глазами человека, что за жизнь выслушал столько лжи, что чует её раньше, чем она сказана. Он не кланяется Дамиану и не смотрит на меня свысока. Смотрит на нас обоих одинаково — как на возможных лжецов, пока не доказано иное.

— Узница, дававшая накануне показания, мертва в запертой камере, — говорит он без предисловий. — Это меня и привело. Я не люблю, когда в тюрьмах его величества умирают те, кому велено жить до суда. Говорите. И знайте: я проверю каждое слово. Соврёте в малом — не поверю ни в чём.

Я выкладываю всё. По порядку, по датам, как выкладывала бы приход и расход. Отец и отвары. Обитель и расписка «на помин души», выписанная на живую. Кресс и первый запертый труп. Письмо со знаком, пойманное на руке доносчика. И три листа показаний Северины, её рукой, подписанные накануне смерти: Фенн, Кальбеков, долги, цена.

Атрел слушает молча, изредка роняя вопрос — короткий, острый, бьющий в слабое место. Откуда у меня письмо. Кто свидетель передачи. Где теперь лекарь Фенн. Жив ли хоть один из тех, кто вёз меня в Обитель живой. Я отвечаю на каждый: за эти месяцы я привыкла, что каждую мою цифру будут проверять, и держу ответ на всё.

К концу второй свечи он откладывает перо.

— Я тридцать лет ловлю лжецов, госпожа Хартвуд, — говорит он. — И вы либо самая искусная из всех, кого я встречал, либо говорите правду. Склоняюсь ко второму. Искусный лжец не оставил бы себе столько мест, где его можно поймать, а вы сами мне их показываете. Так делают лишь те, кому нечего прятать. — Он встаёт. — Дело о смерти узницы короны я беру себе. А с ним и всё, что за ним тянется. Лорд, не лорд — в тюрьме его величества убивать нельзя. Готовьтесь. Вас вызовут держать ответ перед королевским судом. И там, госпожа Хартвуд, вы будете не обвиняемой. Вы будете свидетелем обвинения. Против дома Скейнов.

Вот так, за одну ночь и одну мёртвую вдову, всё переворачивается. Ещё вчера я была беглой покойницей, воровкой, самозванкой. Сегодня я свидетель короны. Теперь не Скейн тащит меня в суд. Наоборот: корона зовёт меня свидетельствовать против него.