— Я ведь сам ушёл, — говорит он наконец. — В первую зиму. Она велела мне переписать книги. Задним числом. Чтобы выходило, будто дом ещё при Ансельме был в долгах, будто он сам его и разорил. Я отказался. Она меня выставила, а книги переписал другой, сговорчивее. — Он ставит кружку. Смотрит на меня. — Только вот чего она не знает. Настоящие книги. Те, что я вёл при вашем отце. Я их не отдал. Забрал в ту же ночь. Целы.

В комнате делается тихо. Дамиан у стены выпрямляется.

— Настоящие книги, — повторяю я. — За те годы.

— За те. — Юст кивает. — Там видно всё. Что при Ансельме дом был в прибытке до последнего дня. Как вдова после гасила долги, каких у нас сроду не было. На чьё имя уходил товар с распродажи за полцены. Я тридцать лет писал честно и врать под старость не стал.

Я сижу и складываю. Мне не надо доказывать, что я не крала. У меня в руках доказательство, что крала она. Настоящие книги против переписанных — это не моё слово против её слова. Это честная бумага против подделки. Любой судья увидит разницу с одного взгляда — если судья честный и если книги доживут до суда.

— Юст. — Голос садится. — А знает про эти книги ещё кто-нибудь? Ты кому-нибудь говорил?

Старик мнётся.

— Приказчику одному, по старой дружбе, обмолвился с месяц назад. Что, мол, есть у меня на вдову управа, дай срок. Сболтнул, каюсь. Но человек верный…

— Верных за деньги не бывает, Юст. — Я уже встаю. — Где они сейчас. Книги.

Старик открывает рот.

Во дворе кричат. Коротко, страшно, и сразу второй раз. Мои люди уже у двери. Дамиан одним движением задвигает меня за спину, и в глазах у него встаёт золото. Я стою между стеной и его спиной и складываю на ходу.

Пять поставщиков я увела сегодня. А чужой обходительный человек щупал ряды ещё позавчера. И приказчик, которому Юст сболтнул про управу на вдову, был месяц назад. Слишком много ниток, и все сошлись нынче вечером, в один час, у этой двери.

Пришли не за поставщиками. И не за мной.

За стариком. За тем, кто знает, где книги.

Во дворе не резня. Во дворе драка, короткая и злая, из тех, что затевают, чтобы отвести глаза.

Дамиан выходит первым, я за ним. Двое верзил месят кулаками нашего конюха, третий уже валяется, держась за бок, — это его достал один из людей Дамиана. Крику много, крови мало. Пока стража подворья бежит на шум, пока разнимают, пока конюх утирает разбитый нос, я стою у стены рядом с Юстом и смотрю не на драку. Смотрю на окна.

Драка внизу — а взгляд у меня наверху, на лестнице, где темно. Там, в темноте, кто-то был. Мелькнула пола плаща, скрипнула ступень, и всё стихло. Пока во дворе махали кулаками, кто-то поднимался к нашим комнатам. К сундукам. К старику.

— Юст, — говорю тихо, не поворачивая головы. — Тебя не спрашивали дорогу к книгам. Тебя выманивали из комнаты этой дракой. Кто-то знал, что ты придёшь ко мне сегодня.

Старик белеет.

— Я никому…

— Приказчику своему сболтнул. Месяц назад. — Я беру его под локоть и веду прочь, в тень под лестницей. — Забудь пока про книги. Не называй, где они, ни мне, ни Дамиану, никому, вслух — нигде, где есть стены и уши. Ты сейчас единственный человек в городе, кто знает, где лежит то, за что меня хотят повесить. Пока молчишь — живёшь.

Дамиан заканчивает с дракой быстро. Двоих вяжут, третий уполз, конюх цел. Наверху пусто: если кто и поднимался, он ушёл тем же ходом, ничего не взяв, — потому что брать было нечего, книги не у нас. Дамиан стоит посреди двора, и по тому, как он поводит плечами, я вижу, чего ему стоит не перекинуться прямо тут и не прочесать подворье когтями.

— Уводи старика, — говорит он мне вполголоса. — Не сюда. Он ночует там, где его никто не свяжет со мной.

Юста я устраиваю у Тмарика. Старик воскобой ворчит, но берёт: за серебро вперёд и по старой памяти. На прощание Юст ловит меня за рукав.

— Книги в надёжном месте, Талия Ансельмовна, — шепчет он. — Придёт день суда — достану. А до того лучше мне и самому туда не ходить, чтоб дорогу не показать. Верно вы рассудили.

— Верно, Юст. Доживи до суда. Больше от тебя ничего не нужно.

Северина отвечает через три дня, и отвечает не мне — бьёт туда, где больнее.

Я как раз добираю то, ради чего всё затевала. Мало увести у неё мелких поставщиков, воск да канат. Дом Хартвудов держался на одном большом договоре — на соляном откупе с торговым домом Лемке, старейшим оптовиком столицы. Лемке брал у отца соль вагонами, платил вперёд и тянул за собой полгорода: у кого договор с Лемке, тому верят все прочие. Северина этот договор при мне не потеряла — он ещё числится за «Хартвуд и дочь», по старой памяти и по инерции. Вот его я и иду отбивать.

Старый Лемке принимает меня в конторе, заваленной образцами соли в мешочках. Он помнит отца, помнит меня девчонкой, и первые полчаса мы, как положено, говорим ни о чём. Потом о деле.

— Дочка, я тебе рад, — говорит Лемке, и глаза у него честные и усталые. — Но откуп я держу с домом Хартвудов, а не с тобой. Вдова, конечно, торгует скверно, соль шлёт то сырую, то с недовесом, я уж и сам подумывал уйти. Но уйти к обвиняемой, про которую весь ряд гудит? Меня свои же засмеют. И покупатели побегут.

— А если я покажу вам, мастер Лемке, отчего соль сырая и с недовесом?

Я раскладываю перед ним то, что принесла, — не жалобы, а цифры. Накладные Северины за полгода, которые мне по крохам собрали отбитые поставщики. Из них видно простое: вдова разбавляет хорошую соль дешёвой, доломитом, а разницу кладёт в карман. Лемке платит за первый сорт, а получает второй, и его же покупатели уходят от него, думая, что это он мошенничает. Северина не просто плохо торгует. Она топит своим недовесом самого Лемке, чтобы после скупить его клиентов задёшево.

Лемке читает долго. Лицо у него из усталого делается злым.

— Вот оно что, — говорит он тихо. — А я-то на своих грузчиков думал.

— Со мной будет так, мастер Лемке. Первый сорт — значит первый, вес — значит вес, и накладную вы сверяете при моём человеке. А сверх того я вам верну тех покупателей, что от вас ушли: покажу им те же бумаги. Не из доброты. Мне выгодно, чтобы дом, который берёт мою соль, был крепок. Ваш убыток — мой убыток.

Он думает целый день. К вечеру присылает записку в три слова: «По рукам. Приходи». Откуп Лемке — самый большой договор дома Хартвудов — переходит ко мне. Из-под Северины уходит опора, на которой держалось всё остальное.

Она узнаёт об этом на следующее утро. И через день по всем рядам ползёт новое.

Ползёт не сплетня даже — бумага. Официальная жалоба, поданная в Торговую палату от лица «честных купцов Мучного ряда»: некая Талия Хартвуд, обвиняемая в хищении и подлоге, не дожидаясь суда, обманом и угрозами склоняет поставщиков к сделкам, порочит доброе имя вдовы Хартвуд и мутит торговый ряд. Под жалобой полтора десятка подписей. И внизу, скрепляя её печатью, — рука старшины Гильдии. Ортвин.

Я держу список этой жалобы в руках, и вот теперь мне холодно.

Полтора десятка подписей за два дня. Это не оскорблённые купцы бегали собирать руки. Это кто-то с деньгами и с властью прошёл по ряду и собрал их сам, быстро, как собирают долги. А Ортвин, старшина всей купеческой Гильдии, скрепил чужую склоку своей печатью — не глядя, будто ему заранее велели.

— Он не должен был это подписывать, — говорю я Дамиану, кладя жалобу на стол. — Старшина Гильдии стоит над рядом, он судья в наших спорах, он не бегает с кляузами вдов. А тут подписал за два дня, первым, охотно. Значит, ему заплатили. Или он и не за деньги.

— Что это меняет для тебя. — Дамиан читает жалобу через моё плечо.

— Многое. Пока против меня была одна Северина, я знала правила: она бьёт по лавке, я отбиваю лавку. А Ортвин — это Гильдия. Гильдия может задушить меня по закону, до всякого суда: закрыть мне ряд, запретить сделки, отобрать право торговать. И тогда все мои отбитые поставщики ничего не стоят. — Я провожу пальцем по печати старшины. — Только вот какая странность, ваша милость. Ортвину-то я зачем? Мелкая обвиняемая, каких у него десяток. Из-за вдовьей склоки старшина не станет марать печать. А он стал. Значит, ему велел не голос вдовы.