— Хорошо, — говорю я.

— Что же тут хорошего.

— То, что он спешит. — Я сажусь на край колодца. — Спешат, ваша милость, когда боятся. Пока он думал, что я мелкая обвиняемая, суд был назначен через месяц, не спеша. Теперь через три дня. Значит, он понял, что я успеваю больше, чем он рассчитывал, и хочет захлопнуть крышку, пока я не встала в полный рост. Спешка — это его страх, выписанный числом. Я такое читать умею.

Дамиан садится рядом. Близко. От него всё то же — гроза и жар, — и метка на моём запястье теплеет, и я больше не делаю вида, что не замечаю.

— Три дня, — говорит он. — Мы не успеем всё.

— Всё и не надо. Надо ровно то, что перевернёт зал. — Я загибаю пальцы. — Книги Юста — они докажут, что крала Северина, не я. Письмо Ханны — оно свяжет Скейна с Гильдией и с судом. И надо выбить у них из-под ног Ортвина, иначе он не даст ни книги показать, ни письмо прочесть: он в этом зале и судья, и человек Скейна разом. Начинать надо с Ортвина.

— Как ты выбьешь старшину Гильдии за три дня.

— Не я. — Я поворачиваюсь к нему. — Купцы. Ортвин силён, пока Гильдия за ним. А Гильдия — это те самые купцы, которых он заставил подписать против меня кляузу. Им он не друг, ваша милость. Он два года торгует их судом оптом, чужому дому, и берёт с них же мзду за то, чтобы их тяжбы решались не по правде. Дай им это увидеть — и они сами снесут его со старшинства, раньше всякого суда. Купец простит взятку. Не простит, что его самого продали.

Дамиан слушает, и в лице у него медленно проступает то, чего не было весь этот чёрный день.

— И как ты дашь им это увидеть.

— Тем же письмом. — Я касаюсь его груди там, где за пазухой лежит записка Ханны, и он не отстраняется. — Только показать его надо не судьям. Судьям Ортвин рот заткнёт. Показать надо ряду. Всему купеческому ряду сразу, на сходе, при свидетелях, которых Скейн не успеет купить за три дня. Один раз громко — и назад уже не спрятать.

Он смотрит на мою руку у себя на груди. Потом накрывает её своей.

— Ты понимаешь, что если это не сработает, тебя повесят послезавтра.

— Понимаю. — Я не убираю руки. — Поэтому надо, чтобы сработало.

Мы сидим так дольше, чем нужно, на краю колодца, в чужом дворе, над которым ещё висит запах гари с Мучного ряда. Его ладонь тёплая поверх моей, и метка под ней гудит, и я думаю не о суде, не о Скейне, не о цифрах — впервые за долгое время ни о чём не думаю вообще. Просто сижу.

Дамиан наклоняется ближе. Я не отстраняюсь. Между нами остаётся ладонь, полторы, и его дыхание уже сбивается с ровного, и моё тоже.

— Талия, — говорит он. Не «госпожа Хартвуд». Не «счетовод». Талия.

И в этот самый миг во двор въезжает всадник — не тайком, не под утро, а открыто, при цветах, с факелом. Королевский. Второй за это время.

Он спешивается, спрашивает лорда Вардиса и вручает ему грамоту. Дамиан ломает печать, читает, и лицо у него застывает.

— Что там, — спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, и в них снова тот лёд, что был в первый день.

— Слушание перенесли, — говорит он. — Не через три дня. Завтра. И место сменили. Не Торговая палата. Королевский суд. — Он опускает грамоту. — Скейн понял, что Ортвин и Гильдия для тебя слабы. Он забирает дело выше. Туда, где судит не старшина, а королевский судья. И где я тебе уже не заступник — там драконов не боятся.

Завтра. Не послезавтра, не через три дня. Завтра.

Я встаю с края колодца, и там, где только что была его тёплая ладонь, делается холодно.

Времени до утра — половина ночи, и половину этой половины я трачу на дорогу к Тмарику.

Иду не одна: двое людей Дамиана впереди и позади, и сам он тенью держится через улицу, не приближаясь, чтобы нас не связали глазом. Так надёжнее. Если за мной идут — пусть думают, что я иду к воскобою за товаром, а не за тем, что решит суд.

Юст не спит. Сидит у Тмарика на кухне при одной свече, будто ждал, и по лицу видно — ждал.

— Завтра, Юст, — говорю с порога. — Не через три дня. Слушание завтра, и в королевском суде. Книги нужны утром.

Старик белеет, но не суетится. Тридцать лет честного счёта приучили его к тому, что срок есть срок.

— Достану, — говорит он. — Только вот что, Талия Ансельмовна. Одни книги в том суде не сыграют. — Он придвигает свечу. — Я тут думал, пока прятался. Книги докажут, что дом был в прибытке и что вдова крала. Но кто поверит бумаге приказчика, которого вдова же и выгнала? Скажут: обиженный старик подделал в отместку. Нужен второй, кто подтвердит, что книги мои — настоящие. Тот, кто видел их при жизни хозяина.

— И такой есть?

— Есть. — Юст усмехается в бороду. — Гильдейский поверитель, что заверял наши книги при твоём отце каждый год, по закону. Старик Бранд. Его подпись стоит на каждой странице, на моих — настоящая, на переписанных вдовой — поддельная. Он ещё жив и на Скейна не куплен: слишком мелок, про него забыли. Приведи Бранда — и мои книги из мести обиженного старика станут заверенным документом. С этим уже не поспоришь.

Я смотрю на Юста и впервые за эту чёрную ночь чувствую под ногами твёрдое.

— Где живёт твой Бранд?

Юст говорит адрес. Я запоминаю, кладу в тот же ряд, где лежат книги, письмо и откуп Лемке. Ещё одно звено, последнее, и цепь замкнута.

— Достанешь книги к рассвету и приведёшь Бранда в суд, — говорю, поднимаясь. — Сам не суйся раньше времени, дойди тихо. Ты дожил до этого дня, Юст. Осталось дожить до полудня.

— Доживу, Талия Ансельмовна. — Старик встаёт, и голос у него твёрдый. — Ради этого дня я три года берёг то, что мог сжечь и спать спокойно. Не для того берёг, чтоб не дожить.

Так, Талия. У тебя была одна ночь на то, чтобы достать книги, развернуть письмо и снести Ортвина. Осталась половина. Считай быстро. Считай так быстро, как не считала ещё никогда. Потому что завтра ты войдёшь в зал, где судья тебе незнаком, крыло дракона над тобой не в счёт, а по ту сторону сидит человек с тремя чертами и короной, уверенный, что купил и этот зал тоже.

Значит, будем проверять, весь ли.

Меня вводят в зал последней.

Королевский суд — не купеческая палата. Выше потолки, толще колонны, и на стене за судейским креслом вырезана в камне корона. Руки развязывают у самых дверей: здесь не любят, когда обвиняемых вносят, как мешки. Я оправляю платье — другого у меня нет — и иду через палату к барьеру, за которым положено стоять обвиняемому.

Скамьи полны. Народу больше, чем я ждала: слух о деле разошёлся по столице, и пришли смотреть, как воровку-падчерицу выведут на чистую воду. Дамиан стоит у дальней стены. Места на скамье ему не дали — в королевском суде дракон Соляного Предела не заступник, а такой же зритель, как лавочник с последнего ряда. Он ловит мой взгляд и коротко опускает голову.

Северина сидит на скамье истца, в новом вдовьем платье, платок наготове. Рядом Кейд, наклоняется к самому её уху. За их спинами стряпчие с папками.

А в стороне от всех, у колонны, сидит человек, которого я вижу впервые. Немолодой, сухопарый, в тёмном платье без единого украшения, кроме перстня. Руки сложены на трости. Он смотрит на меня с ровным вежливым любопытством, как смотрят на вещь, за которую заплатили и которую наконец привезли показать. Глаза светлые, зрачки узкие, вертикальные.

Валард Скейн. Я никогда его не видела. Узнаю сразу.

Судья немолодой, сухой, лицо гладкое, ничего не прочесть. Он читает дело ровным казённым голосом: подлог, хищение, присвоение имущества торгового дома «Хартвуд и дочь».

— Девица Хартвуд. Признаёте?

— Нет, ваша честь.

— Что намерены делать?

— Показать суду книги.

По залу проходит первый шумок. Обвиняемые в таких делах либо плачут, либо всё отрицают. Про книги никто не говорит.

Первой слово даётся истице.

Северина встаёт, промокает сухие глаза уголком платка и начинает. Голос дрожит ровно там, где надо, и падает там, где надо. Как взяла в дом осиротевшую падчерицу, полюбила как родную, а та отплатила чёрным. Как сидела ночами над отцовскими книгами, что-то шептала, что-то правила. Как из дома стал уходить товар, а следом деньги. Как честные поставщики один за другим отворачивались от опозоренного имени.